воскресная традиция

      Воскресенье началось с дождя.       Артур лениво зевает, подперев рукой подбородок, и разглядывает сад, мутный и серый из-за ливня — тучи угрожающе нависают и кажется, что вот-вот рухнут на крышу.       Скучно.       Сонливость давит на плечи, а фантомный холод заставляет поёжится и плотнее закутаться в плед — наверное, пора переодеться и вылезти из комнаты, спустившись в кухню за кружкой горячего чая и куском свежего яблочного пирога с корицей, но сил нет, а голод вяло ворочается в желудке, почти не доставляющий дискомфорта, и Артур продолжает сидеть на окне, таращась на унылый пейзаж и слушая шум разбивающихся о шифер капель.       Кап-кап. Кап. Кап-кап.       Он хочет кофе с молоком и мороженое, но молочник в такую погоду не работает, а молоко кончилось ещё вчера, и до магазина в такую погоду не добраться, да и бабушка с дедушкой никогда не отпустят, и остаётся только тяжело вздыхать и мечтать о ярком солнце.       В доме удивительно тихо — словно остался только он один.       Раскат грома и звонкий чих на мгновение оглушают, и от испуга Артур едва не валится с подоконника, потирая нос и недовольно косясь на сверкающие в небе молнии. Всё-таки, подобная погода не входит в число его любимых, ему по душе солнце, лёгкий короткий дождик или пушистый снег, но не слякоть и пробирающий до костей холод.       Снова чихнув, Артур решает всё же выпить травяного чая с лимоном и съесть что-нибудь сладкое, и спускается вниз, прислушиваясь, но слыша только дождь — значит, бабушка с дедушкой легли спать, и, фактически, он действительно один.       Почти.       Взгляд падает на дверь в подвал, запертую на щеколду, и любопытство жжётся в подкорке, и страх оседает комком в горле.       ужасный м.       Артур нервно сглатывает, встряхивает головой и торопливо семенит в кухню, волоча по полу плед и шлёпая босыми пятками — носки он не выносит, а любимые тапочки куда-то пропали. Наверное, Альфред утащил пожевать или прикопал где-нибудь в саду.       Чайник медленно нагревается, а Артур, зевнув, роется в ящиках, неудобно зажав одной рукой спадающий плед — но попадается только крупа, варенье, какие-то непонятные специи и всякие экзотические сорта чая, привезённые дедушкой. Большинство из них невыносимая гадость, и Артур кривится, вспомнив странный чай с кислым привкусом и слегка вяжущий рот — бабушка тогда похихикала над выражением его лица, а дедушка демонстративно отхлебнул и удовлетворённо крякнул.       Наконец на глаза попадается пачка маршмеллоу, и Артур вспоминает, что их привезла мама, а бабушка спрятала, сказав, что нечего есть покупную химию — тогда Артур совсем не был против, потому что взамен перед ним поставили блюдце с кексом с ванильным кремом.       Открыв пачку и закинув в рот одну штучку, он благодарит бабушку за её нелюбовь к ненатуральной еде — теперь у него есть, что пожевать, и чайник тоненько свистит.       Залив кипятком заварку с ягодами, Артур глубоко вдыхает сочный запах земляники и улыбается, зажимая подмышкой упаковку и осторожно обхватывая ручку — плед так и норовит соскользнуть с плеч, и он неловко пытается устроить его удобнее и надёжнее, опять чихая и переступая с ноги на ногу. Здесь довольно прохладно, а он босой и одет в тонкую пижаму, которая просто прикрывает наготу, но совсем не греет, исключительно летний вариант, но это лето выдалось не слишком удачным и дожди заряжают каждую неделю, не давая земле просохнуть и разогреться как следует — Артуру хватает этого в школе, но, увы, кто бы ни был ответственен за погоду в Коннектикуте, ему нет совершено никакого дела до желаний Артура.       Но всё в порядке, он привык, что никому в человеческом мире, в общем-то, нет до него интереса — кроме бабушки и дедушки, конечно, потому что они всегда заботятся о нём и стараются сделать как лучше.       Грусть отчего-то накатывает мягкой волной, и он отпивает чай, тут же морщась и жалея, что уже ушёл с кухни и некуда выплюнуть — приходится сглотнуть живой кипяток и мысленно отругать себя, чертыхнувшись.       Больно.       На глаза попадается та самая дверь, и Артур останавливается в нерешительности, воровато оглядываясь — ничего страшного ведь не случится, если он заглянет на минутку? Всё равно никто не узнает, так?       Артур отдёргивает щеколду и открывает дверь.       Затхлый воздух и темнота вызывают мурашки — и как можно здесь жить? Впрочем, для такого, как Малтазар, местечко в самый раз, тёмное, зловещее и забытое, как и он сам.       Но всё же Артуру его немного жаль.       Верёвочка выключателя легко находится по памяти, и Артур роняет маршмеллоу на пол, дотягиваясь и включая свет — довольно тусклый, желтоватый и придающий предметам жуткие огромные тени.       Посередине, на старом низком столике, торжественно возвышается клетка в мелкую решётку — но Малтазара не видно, и на секунду Артур пугается, что он сбежал. — И чем обязан такой чести, юный Артур?       Но Малтазар всё ещё здесь.       Вздох облегчения неуместно вырывается сам, и Малтазар насмешливо хмыкает, словно поняв, о чём он думал, и почему-то становится совестно, хотя заключение в тюрьме именно то, что Малтазар заслужил за все совершённые преступления.       Невнятно дёрнув плечом вместо ответа, Артур откладывает еду на табуретку и цепляет толстое зимнее одеяло, кидая на пол и удобно устраиваясь, кутаясь в плед как в кокон — Малтазар с любопытством наблюдает, но ничего не говорит.       Его рост примерно семь дюймов, и Артуру до сих пор непонятно, что пошло не так, почему Малтазар не уменьшился до прежнего, истинного размера, а застрял вот так — впрочем, это облегчило задачу его содержания, и клетка, купленная за гроши в городе, отлично подошла для нового дома Ужасного М, который теперь не такой уж ужасный. Бояться всерьёз кого-то размером с котёнка весьма проблемно, и Артур хихикает, подумав, что Малтазар точно не похож на милого пушистого котёнка. — Что тебя так рассмешило — моё нынешнее жалкое положение? Не ожидал, что ты из таких людей. — Нет! Я вовсе не злорадствую.       Малтазар усмехается, будто бы понимающе, снисходительно, и Артур сердито жуёт маршмеллоу, хмурясь — наверняка, если бы они поменялись ролями, Малтазар каждый день выделял бы в своём расписании пару минут на уничижительные комментарии, зловещий смех и полные превосходства переглядки. — В самом деле? Жаль, я был бы приятно удивлён. — Я не такой, как ты. — Да, я понял это, когда вместо казни ты предложил вечное заключение.       Артур отводит глаза в сторону, таращась на шкаф с зимней одеждой и вспоминая, каким тяжёлым был тот разговор — минипуты требовали смерти Малтазара, дедушка предпочёл почему-то занять нейтралитет, а Малтазара, казалось, вовсе не волновало происходящее. Лишь Артур выступил против, сказав, что заберёт Малтазара в Верхний мир и позаботится о том, чтобы он никогда не вернулся ни в одно из Семи Королевств. Со скрипом, но все правители согласились — в конце концов, Малтазар был слишком большим, чтобы быть преданным суду минипутов.       Хотя, кажется, подобный исход устроил только его и в какой-то степени дедушку — родители были в чистейшем ужасе, как и бабушка, а дедушка просто отнёсся к ситуации с меланхолией и позитивным видением будущего.       На вероятность исправления Малтазара, разумеется, не рассчитывал никто. — Так зачем ты пришёл, Артур?       Он открывает рот, но ответа нет — он пришёл просто потому, что ему скучно, немного одиноко и тоскливо.       Но не может же он такое сказать, и потому молчит, хлебая наконец остывший чай.       Глупо.       Малтазар устало вздыхает чему-то своему и садится у самой решётки, ближе к нему, согнув ногу в колене и устроив на ней культю. Они оба молчат, и Артур не может решить, неуютное это молчание или вполне комфортное — он так редко сидит в тишине с кем-то, даже с самим собой, что теперь это кажется волнительно странным. — Какой сегодня день? — Воскресенье.       Издевательская традиция приносить Малтазару крохотный ломтик шоколадного пирога и оставлять его так, чтобы было невозможно дотянуться, всё ещё воспринимается шагом через красную линию — даже с поверженным врагом нужно сохранять лицо и достоинство, но бабушке необходимо для душевного спокойствия ощущать себя сильнее, а дедушка вообще не говорит о Малтазаре, ни разу с тех пор, как запер его в подвале собственного дома. Артур, конечно, тоже не затрагивает больную тему и впервые спустился сюда, но думает он о новом жильце часто, чаще, чем следует, чаще, чем о Селении, со странным теплом в животе и трепетом в груди — от этого неловко, почти стыдно, и он рад, что не делится своими мыслями и переживаниями.       Ведь разве нормально, что его бывший враг занимает его голову чаще, чем красавица-жена?       Наверное, нет, но Артур, на самом деле, не уверен — это его первые отношения, его первый настоящий враг, у него совсем нет опыта в таких вещах, а книги про любовь и психологию он не выносит. Советоваться с кем-то совершенно точно плохая затея, потому что если с ним что-то не так, то замять не получится, и долгие скучные разговоры станут ежедневной рутиной, и кто знает, чем всё закончится.       Мелькает идея обсудить это с Малтазаром — он точно никому не расскажет, а если начнёт издеваться, то можно встать и уйти, чтобы никогда не вернуться.       Но говорить о своих чувствах с Ужасным М…       Кажется, он всё-таки чуточку сошёл с ума. — Полагаю, пирога сегодня не будет. — У нас есть не все ингредиенты, а на улице ливень.       Презрительный хмык ясно выражает отношение Малтазара к столь, по его мнению, мелкому препятствию, а Артур вспоминает, что Малтазар до превращения в чудовище и становления императором Некрополиса был превосходным полководцем и воином, прошедшим через множество битв, побывавшим во множестве походов, а после изгнания из Первого Королевства самостоятельно построил собственную Империю, собрав армию.       И теперь он сидит в клетке для мелких животных в подвале, и Артуру кажется, что это похоже на сюрреалистичный сон, от которого по пробуждению в памяти сохраняются одни обрывки, не складывающиеся ни во что цельное, как ни крути.       Насколько же отвратительно самому Малтазару, павшему так низко, потерявшему всё и застрявшему в унизительном положении военнопленного — для воина ведь смерть предпочтительнее. Или же Малтазар считает себя выше самоубийства и верит, что сумеет всё переиграть — снова?       Может, у него уже есть костяк плана по побегу, и Артур ёжится, опуская взгляд на тёмную поверхность чая — если он прямо спросит, то сможет ли отличить правду ото лжи? — Ты собираешься сбегать?       Малтазар удивлённо округляет глаза, повернувшись к нему, а затем насмешливо кривит безгубый рот, и Артур краснеет от собственной глупости —       неужели ты действительно думаешь, что я отвечу?       Это не звучит, но это очевидно — но он попробовал, во всяком случае. — Я остановлю тебя — столько раз, сколько потребуется. — Не сомневаюсь, юный Артур.       Кажется, Малтазара забавляют его слова, и Артур понимает, что совершенно его не понимает. Малтазар проиграл, уже дважды, так почему продолжает смотреть на него сверху вниз, словно на обычного глупого мальчишку?       Словно всё это — игра.       Словно всё это — прелюдия.       Становится неуютно, а чаю не хватает сахара. — Я не допущу, чтобы кто-то пострадал. Особенно те, кто мне дорог.       Голос предательски понижается, и пальцы крепче стискивают синюю керамику. — Особенно принцесса?       Яд, вложенный в эти два слова, поражает — Артур не думал, что Малтазар так негативно относится к Селении, на самом деле, ему кажется, что он в неё чуточку влюблён. Но чувство, похожее на отвращение, сверкающее в прищуренных глазах, ясно показывает, что это не так — но почему? В какой момент всё изменилось? После первого поражения, после отказа от помолвки, после какой-то надменной колкой фразы?       Артур не знает. Он мог бы спросить, конечно, но выведывать тайком информацию не совсем то, в чём хорош, тем более, если речь о ком-то вроде Малтазара — шанс, что он хотя бы намекнёт на ответ, ничтожен, вероятнее его обсмеют, или Малтазар переведёт тему на его собственные проблемы и ошибки, может, даже коснётся незапланированной свадьбы с Селенией, свалившейся, как снег посреди лета. Неуместно, чуждо, странно — но никуда не деться и ничего не изменить, остаётся только принять и терпеть, привыкая к новым реалиям.       Но, по крайней мере, они живут в разных мирах и от него не требуют ни участия в правительственных делах минипутов, ни серьёзной супружеской жизни. Он бы точно не справился, несмотря на тёплые чувства к Селении — он просто не имеет ни малейшего представления, как себя с ней вести, о чём говорить и что делать, а с Малтазаром, как бы странно ни было, всё понятно, никакой неловкости, никаких ограничений, он свободен в действиях и словах.       И как так вышло, что с врагом он ближе, чем с вроде как женой? — Я буду защищать всех.       Малтазар задумчиво молчит пару секунд, а затем удовлетворённо хмыкает, переводя взгляд на свой обрубок, будто предаётся воспоминаниям, когда у него была нормальная конечность, нормальная внешность, нормальная жизнь, от которой теперь не осталось совершенно ничего, и Артуру правда жаль. Хотелось бы, чтобы был иной выход, чтобы можно было обойтись без войны, страха и плена, чтобы удалось разойтись мирно и изредка, в оговорённое время, встречаться на ужинах, заполненных вкусной едой и напряжённым молчанием, нарушаемым сухими фальшиво-вежливыми фразами.       Но этого не будет, потому что прошлое прошло, потому что Малтазар никогда не расстанется с жаждой власти, никогда не простит и не забудет пережитое унижение, никогда не отступит, а Артуру придётся быть рядом, чтобы стоять напротив, пряча дрожь и сглатывая горечь.       Надежды, что когда-нибудь этот красивый голос, совсем не подходящий уродливой внешности и чудовищной душе, скажет нечто приятное, искреннее и незлобное, почти не осталось.       В конце концов, Малтазара прозвали Ужасным М не только из-за того, как он выглядит. — Благородно, но тебе стоит помнить — пытаясь защитить всех, ты можешь не защитить никого. Или же потерять самое дорогое, что у тебя есть. — Спасибо за совет, но в предыдущие разы я отлично справился.       Ответа нет, Малтазар молчаливо смотрит на кружку в его ладонях, на пакетик с маршмеллоу, и, кажется, больше не настроен на разговор, а Артуру почему-то очень хочется поговорить ещё немного, ещё чуть-чуть послушать глубокий спокойный голос, обволакивающий бархатом в эту дождливую погоду.       Быть может, ничего дурного не случится, если он попросит рассказать что-нибудь?       Закусив щеку, Артур подползает поближе к клетке и оставляет у прутьев открыты конец пачки, предлагая угощение, встреченное недоумением — Малтазар изучающее щурится, медлит, но накалывает одну штучку на острый палец и съедает, и по лицу непонятно, нравится ему или нет.       За первой следует вторая, и робкая улыбка трогает губы. — И чего ты хочешь за это? — Почему ты думаешь, что я что-то хочу?       Насмешливо фыркнув, Малтазар глядит на него как на неразумное дитя, Артур смущённо розовеет и отводит глаза, на грани слышимости всё же прося о коротком рассказе, плотнее кутаясь в плед по нос — словно скрываясь за щитом, и от осознания неловко. Но ни издёвок, ни презрения, ничего не следует, и Артур неуверенно поднимает взгляд, поражённо замирая, потому что Малтазар кривит рот в чём-то, очень похожем на улыбку, и сердце пропускает удар, предательски сбиваясь с ритма — поскользнулось, подвернуло лодыжку и теперь не может идти как прежде, и Малтазар говорит, а Артур зачарованно слушает, не в силах оторваться, зная, что даже если сейчас объявится Селения, он просто попросит её подождать.       Когда рассказ заканчивается, спустя одну пустую кружку чая и ополовиненную упаковку маршмеллоу, Малтазар предлагает изменить воскресную традицию, заменив домашний потрясающий пирог химозным маршеллоу, и Артур понимает, что это значит на самом деле, и кивает с пересохшим горлом, сам не уверенный, почему.       Наверное, среди талантов Малтазара есть и гипноз — по-другому объяснить учащённый пульс и жар в щеках Артур не может.