Эксперимент

Марк закрывает глаза, чувствуя как худые руки психолога изучающе скользят по его груди. Сквозь плотную ткань рубашки это почти не ощущается, но он всё равно иррационально ощущает, как с каждым прикосновением кожа покрывается невидимыми чернильными разводами. Они шелестят. Двигаются. Распространяются по телу до тех пор, пока с первым толчком не захватят его полностью. Бернадский не тянет долго. Расстегивает рубашку, помогает её снять, снова медленно, с благоговением ведёт пальцами по обнажённой коже. Прикосновение обжигает. Марк откидывает голову назад, открывая шею, и под прикосновением губ жмурится сильнее. Тело начинает возбуждаться. Разум сухо считывает реакцию и педантично складирует в папочку "проанализировать позже". – Ты в порядке? – в голосе психолога ясно звучит небезразличие, он готов остановиться: остранённый вид вызывает беспокойство даже при том, что Марк раз за разом, приходит, инициирует близость и, получив разрядку, спокойно возвращается к их обыденным разговорам. Бернадский почти привык – но всё равно задает этот вопрос. Ему нужно чёткое согласие. – Да, – отрывисто выдыхает Марк и сам, не открывая глаз, тянется навстречу, начиная поцелуй. Бернадский целует властно: жадно сминает губы, чуть ощутимо кусает их, скользит языком в рот, сжимая ладонь на затылке. Марк едва слышно стонет в поцелуй. Внутри тела разжигается пожар. Разум сухо высчитывает пульс. Поцелуи спускаются ниже, на тонкую шею и ключицы, заставляя жмуриться от удовольствия и судорожно сжимать пальцы в тёмных волосах. Профессор никогда не оставляет следы. Как бы сильно ему этого ни хотелось. Общий душ, общие комнаты. Нельзя, чтобы об их близости кто-то узнал. И дело не только в том, что этим они извращают весь ход эксперимента по восстановлению популяции. Марку семнадцать. Бернадскому – тридцать два. Подчинясь чужим движениям, Марк ложится грудью на стол и утыкается лбом в ладонь, скрывая лицо. Он никогда не стонет в голос – только начинает тяжелее дышать и сдавленно скулит, когда доходит до пика. Это не в пределах нормы, но Бернадский давно, ещё в прошлой жизни пообещал себе никогда не анализировать тех, с кем спит, а потому позволяет Марку самому решать, о чем он хочет или не хочет говорить. Бернадский открыт к диалогу с ним. Всегда. Скользкие от смазки пальцы оглаживают колечко мышц, а потом медленно проникают внутрь. Дыхание утяжеляется. Юноша громко сглатывает и разводит ноги шире, чувствуя как от нежных поцелуев по всему телу идут мурашки. Бернадский всегда нежен. Ему нравится долго ласкать пальцами, медленно растягивая до тех пор, пока любовники не начнут стонать в голос и сорванно просить ускориться. С Марком не получается. Он только начинает кусать сжатые в тонкую линию губы и тяжелее дышать. И никогда не просит. Не потому, что не хочет или не знает, как может быть иначе, а потому, что безропотно принимает правила игры. Если Бернадский хочет растянуть удовольствие, его право. Первый же толчок выбивает громкий выдох. Марк поворачивает голову на бок и тянется за поцелуем. Ему хорошо до слез, тело подсело на это извращённое удовольствие как на наркотики. Разум педантично считывает ощущения. Движения становятся быстрее и жёстче, но даже так Бернадский бережет любовника, чтобы наутро у него не осталось неприятных ощущений: программа капитана Рябова требует слишком многого, чтобы проходить её с саднящей задницей. Марк сжимается сильнее, и это своего рода сигнал для психолога. Он обхватывает ладонью член и начинает ласкать его в такт толчкам, доводя мальчишку до пика. Глухой стон подстегивает желание, Бернадский делает ещё несколько движений бёдрами, выходит из растянутого кольца мышц и заканчивает уже так, с помощью руки, продолжая ласкать Марка пальцами. В бункере нет презервативов: программа эксперимента справедливо предполагает, что контрацепция помешает активному размножению. Марк переворачивается и педантично вытирает с живота семя. Следующий раз разительно отличается от всех предыдущих. Марк не сдерживается. Жадно отвечает на поцелуи. Подставляется под прикосновения. Сорванно просит оставить следы. Бернадский колеблется, но его настолько ведёт от того, каким чувствительным, оказывается, был Марк всё это время, что он срывается. Бледную кожу покрывают многочисленные укусы. Толчки становятся грубее. Марк сжимает ноги на талии, прижимаясь вплотную, зарывается пальцами в волосы, самозабвенно целует, чувствуя, что тело не выдержит ещё долго. Бернадский привычно хочет отстраниться, но Марк не позволяет ему этого, и он кончает глубоко внутри. Анализ завершён. Профессор отходит к муравьиной ферме, чтобы закинуть им корм, и Марк сжимает в руках так и не застегнутый пояс. Короткая борьба, судорожные попытки Бернадского сорвать с шеи удавку и сделать вдох, и лишённое жизни тело падает к ногам. Марк опускается на корточки, проводит рукой по глазам, закрывая их, и оставляет на веках последний поцелуй. Разум сухо считывает реакции тела.