Двадцать секунд

Питерские улочки были необычайно тихими по ночам, как правило. Город любви, искусства, белых ночей — такое прекрасное место для романтических прогулок. Молодожены шли вдоль набережной, мужчина держал в руках поводок. Они наконец решились завести маленького друга. И щеночек забавный — бультерьер. Глаза-бусинки, пятнышки на морде, и ему, как казалось хозяйке, очень идет яркий красный ошейник, который за секунду пропал из зоны видимости — собака в одночасье легла на бок, издав предсмертный вой, и алая кровь растеклась по белоснежной шкурке, сливаясь с ошейником. Лишь одно ловкое движение пальцем умелого мастера заставило молодую пару пожалеть о своем решении выйти куда-то за пределы квартиры. Хозяйка кричала и ревела, но ее муж, прошедший военную подготовку, решил бросить поводок в сторону, подхватить любимую на руки и бежать. И ведь не спрячешься на пустующей дороге. Справа лишь перегородки, а за ними — Нева. Он старался бежать, что есть мочи, пока не остановился от ужасной картины: девушка безжизненно свисала у него в объятиях. Руки дрожали, он не мог издать и звука. Все, к чему он стремился, потеряло смысл всего за двадцать секунд. Последние двадцать секунд его пролетарской жизни были наполнены страхом, ужасом и болью от осознания происходящего: все кончено. Их бездыханные тела по-прежнему обнимали друг друга. — Дмитрий! Скажи мне, прошу тебя, по какой милости ты опять промазываешь? Ты должен был попасть в мужика! — Д-да я не знаю! Рука дернулась! — Еще раз у тебя хоть волосок на заднице дернется — я тебя вздерну, понятно?! Дали мне какого-то истукана в напарники, ей богу… — Ты свою рожу видел?! Ты вообще на петуха похож, понял? Вот че это за хохолок пидорский?! — Дмитрий указал рукой на прическу партнёра. — Завали уже, пока кто-нибудь копов не вызвал. Быстрее хватай их! Двое молодых людей в черных пальто и закрывающими голову федорами принялись хватать мертвые тела и бросать их через ограду в реку, из-за чего и без того мутная вода обретала иные бордовые краски. Разумеется, перчатки использовать они не забыли. — Слушай, я так и не понял… — Дмитрий все пытался научиться быстро вставлять пистолет в кобуру, вот только все равно его ронял, и даже сейчас ему снова пришлось поднимать оружие с влажного от дождя асфальта и аккуратно убирать его. Они свернули в подворотни, меж улочек — старые панельки, которые вот-вот развалятся, шипящие друг на друга коты у мусорных баков и разбросанные бычки со шприцами. А ведь недалеко-то от центральной набережной ушли. — Что ты опять не понял? — Напарник Дмитрия казался более профессиональным в своём деле: рука его даже не дрогнет направить оружие на ребенка или женщину… И даже близкого человека. — Да а эти-то конкретно… Че они сделали-то? Максимально ж обычные ребята… — Дмитрий пожал плечами и продолжил с восхищением засматриваться на коллегу, хоть сам шел немного позади. Не принято было у них идти на ровне, если статус того не позволял. — Да конкретно они — ничего. Тебе же объясняли. — Да я не понимаю вашего дебильного жаргона! — Дмитрий! Я за тебя башкой отвечаю. — Мужчина резко остановился и ткнул пальцем Диме в грудную клетку, отчего тот опешил и даже пригнулся, приготовившись к очередной нотации. — Поэтому будь добр изучить кодекс, пожалуйста, и не клеветать на наших. Это во-первых. Мужчина поправил пальто, повернулся к Диме спиной и продолжил свои пламенные речи: — А во-вторых… «Коза Ностра»*, Дмитрий. Мы продолжаем вести их политику. Предателей здесь не любят, особенно среди своих. Понимаешь, о чем я? — То есть он… — Дмитрий поморщился и показал пальцем в сторону, откуда они пришли, отсылаясь на погибшего парня. — А, нет. Та леди в белом — дочь нашего поставщика. — Это которого неделю назад… Кирдыкнули? — Да. Именно так. У Димы сразу же отпали все вопросы вместе с желанием хоть как-нибудь пересекаться с напарником. — А сейчас… Можешь идти домой. Или тебя проводить? — Да ну… Какой ты, сука, вежливый, когда не надо. Пошел ты к черту, Антон. Дмитрий достал сигарету из внутреннего кармана, быстро закурил и направился в сторону витиеватых улочек с хрущевками. Антон лишь посмотрел на своего подопечного вслед, тяжело вздохнул и отправился в сторону своего дома. Дима дрожал от холода, но курил дальше, пытаясь хоть немного таким образом согреть руки. Дым от сигарет попадал в глаза, отчего парень морщился. Под ботинками хрустели сухие ветки, листва, оставшийся щебень. Осень была в самом разгаре: холодная, меланхоличная, но при этом яркая. Дима зашёл в привычный двор, где докурил последнюю сигарету и бросил пачку на землю. Смысл заботиться об окружении, если это окружение ни о ком не заботится? Дима ненароком вспомнил, как он, будучи маленьким мальчиком, стоял на этом же месте, наблюдая, как его нетрезвый отец кидался на свою жену, а маленькому ребенку приходилось успокаивать ещё более младших сестер. В такие моменты Дима сам хотел бы успокоения, да не получал его, по факту, ни разу. Школу он не без труда закончил на тройки, но из-за волчьего билета ему бы не дали поступить в универ на бюджет. На платное обучение, разумеется, ему никто не даст. Дмитрий знал, что все так и сложится: он закинет школьный аттестат куда подальше и устроится работать на какой-нибудь завод, и, быть может, в далёком будущем он смог бы себе позволить электронную гитару, о которой он мечтал с малых лет. С заводов Побрацкого гнали чаще, чем из школы: якобы он делает всё на «лишь бы было», не приносит коллективу пользу, слишком грубый и не воспринимает никого всерьез. Дима особо не расстраивался, поскольку это не было мечтой его жизни. А что до нее? Дима регулярно выходил на главные улицы со своей старой акустической янтарной гитарой, струны которой уже давно изжили свое и не давали прежнего прекрасного звучания. Дима играл все, и даже русский рок, хоть он и не фанат. Нужно же было хоть как-то вовлечь толпу. В чехол от гитары сыпались купюры и монеты. Кто-то проявлял интерес по-другому и кидал все, что было: шоколадные батончики, булочки, газировку и другие вариации сладостей, коих в жизни Димы тоже было не так много. Как-то вечером Дима вернулся домой и, избегая контакта с нежелательными родственниками, быстро юркнул к себе в комнату, заперевшись на импровизированный засов. Он начал вытряхивать содержимое чехла на пол. Не нужно, чтоб это увидел кто-то из семьи, иначе быстро попрут: «Зарабатывать можешь? Вот и шуруй отсюда!». И вот список полученного: четыре батончика, восемь конфет, плитка молочного шоколада, восемьсот пять рублей, пара записок с ироничными надписями в стиле «я этой бумажкой попу вытер» или «сто рублей хаха лох хрен тебе в рыло». Дима на подобное по началу злился, но сейчас он даже завел коробочку для такого — авось он будет когда-нибудь сидеть и перечитывать имеющееся где-то на вилле в Италии. Деньги он аккуратно убрал в свою копилку. Дима записал на листочек кривым почерком: «18.04.2015. 805 р. Итого: 12,855 р.» Диме не верилось, пока он записывал такую большую для него цифру. Такую сумму парень держал у себя впервые. — Эй, ты, щенок… В груди все сжалось до боли. Он так ненавидел отцовский голос. Словно у собаки Павлова, у Побрацкого появился рефлекс: каждый раз, когда отец попадает в зону видимости, у Димы перехватывало дыхание и бешено билось сердце. — Я знаю, что ты тут! Дима поспешил впопыхах убрать свою заначку обратно под кровать. Руки дрожали, все падало, металлические коробочки громко звянкали. Отец, по итогу, выбил плечом дверь. Дима не самый рукастый мальчик, как ни странно: шуруп от засова довольно легко поддался такому давлению. Хотя тут больше проблема в хрупких стенах из полого картона, с которых уже давно отклеиваются обои. Сердцебиение Димы можно было услышать на расстоянии. Ему уже семнадцать, он научился стоять за себя в такие моменты, но сейчас его застали врасплох. — Сукин ты сын… — Ты себя сукой назвал? — Отчужденно спросил Дима, пытаясь быстрее собрать выпавшие вещи из рук и прикрыть собой. — Мамашу твою блядскую! — Огромный мужчина встал посередине и начал наблюдать за сыном. — Эт че… Чем занимаешься, а, Димас? — Н-ничем… Уходи. — Ну-ка дай посмотрю. Дима всегда был слаб физически, пусть ему и приходилось драться, убегать от полиции, бегать по крышам. Просто генетически, видимо, не дано. А отец побеждал его больше по жировой массе, нежели по мышечной, и все равно этого хватило, чтобы оттянуть парня за воротник растянутой кофты и откинуть к другой стенке. — Нет! Уйди отсюда! Это не мое… Это отдать нужно ещё! — У Димы как раз началось половое взросление, следовательно начал ломаться голос, так что когда он его повышал, то речь получалась хриплой и рваной, что самого Диму очень бесило. Дима постарался оттолкнуть отца, но тот был непробиваем. — Ага… Ты, значит, в крысу играешь. Папке, значит, за дом платить нечем, коллекторы вон каждый ебучий день трезвонят, сестры в конце концов голодные! А ты… Ты просто в карман, да? Не так я тебя воспитывал. Вообще-то, мы, Побрацкие, знаешь какие… У нас фамилия-то говорящая. Брат брату — брат. А ты братьям — крыса. Пьяный бред всегда представлял собой одну формулу: «Обвинение, восхваление себя, восхваление фамилии, воспоминания из молодости, и вновь обвинения». Дима даже не удивился бы, коснись вопрос чего-то другого, но сейчас он рискует потерять два месяца своего труда. — Так и иди на работу! Хули ты из себя строишь, а?! — Дима сжал кулаки, а затем постарался быстро забрать стопку купюр. Тяжёлая рука прилетела по щеке и отозвалась громким гулом в ушах. — Я работал два месяца… Э… Пять лет работал! Содержал твою наглую рожу! А ты вот так вот батьку благодаришь, да… Я тебе сейчас покажу, блять, тварина… — Мужчина по инерции взял со стола Димы какой-то провод, — эдакий аналог ремня, — и начал подходить ближе к сыну… Воспоминания все эти отзываются сильной неприятной тяжестью в районе груди и шеи, как будто железная окова. Дима успел уже зайти домой, все в те же пустые захламленные комнаты, вот только все было пустым и заброшенным. Он остался один, как и мечтал. Сейчас он спокойно шел к холодильнику прямо в обуви, ведь никого уже не будут смущать следы на протертом линолеуме. Старенький пожелтевший от дыма сигарет холодильник хранил в себе, как правило, пару закусок и несколько коробок с дешёвым пивом, одно из которых Дима как раз и собирался употребить этим вечером. А может и не одно. Дима увидел, что в зале на полу упала фотография в рамке, которая обычно стоит на старом серванте, который был покрыт морилкой. Он подошёл ближе, чтобы поставить ее на место. Видимо, он случайно уронил многие вещи, когда снова был пьян. На фотографии была вся его семья: мама, он и его сестрёнки. Отца, конечно же, не было. Дима лишь тоскливо улыбнулся, а затем побрел в сторону дивана, чтобы вновь включить телек и ждать следующего вызова своего коллеги. Его ждали пиво, сигареты, марафон сериалов по НТН. Больше ему ничего не нужно.