Говорят

Говорят, первые приползли трупными червями. Серыми, склизкими, гниющими с самой колыбели. Под их кожей не было света, их воля была черна, а глаза затуманены невежеством. Они — воплощенная жажда нового мира, ниспосланного на Народ подлостью Ужасного Волка. Мира мертвого и извращенного, как они сами. Способного лишь забирать — магию, вечность, землю, воду и воздух — пока все не станет им. Их мир слишком тёмен, чтобы увидеть свое разложение. Понять, что он и так забрал слишком много. Страшный недуг, отражение banalhan, служило тому доказательством. Черный — как сердца тех, кто его начал — он открывал всю правду их сути. Они же винили Народ. Винили durgen’len, чьи подземные тропы пострадали от их жадности. Винили своих мертвецов. Но только не себя. Пока их земля умирала, они искали себе новую. С металлом и огнем чужаки проникли под благословенные Творцами кроны Тирашана. Словно паразиты ворвались в податливую плоть его тенистых рощ. Безжалостно. Голодно. Прах их мертвых городов погребал под собой цветущие травы. Запах тлена и крови отравлял лесные ветра. Звери испуганно бежали в чащу, спасаясь от их охотников. Птицы покидали свои гнезда. Останки рыб устилали собой берега рек. А Народ не мог вмешаться. Не мог отправить стражей, чтобы те разорвали вторженцев. Воля Творцов была ясна, и они оказались бессильны перед ней. Народ должен был выжидать в тенях. Говорят, трупные черви съели сами себя, так ничему и не научившись. Чернота их сердец вырвалась, уничтожив Империю и ложных богов. Banalhan пощадил слишком немногих, чтобы они могли продолжать поганить юг своим присутствием. Сбежали, уползли в свои мертвые города. Много циклов минуло, но за ними пришли другие. Яркие, сияющие вырезанными из земли камнями, хищники новой Империи. Они застроили лес дворцами. Искушенными, смертоносными стаями поселились на едва вздохнувшей земле. Их топоры и зубастые пилы повалили деревья, но возникшая пустошь не принесла урожая. Тогда для хищников настал час охоты. В жадности и гордыне они принялись истреблять все, что дышало и могло дать желанное красное мясо. Свою живность, хилую и белую плотью, они не выпускали из загонов. Следующие века хищники пировали на костях, проливали на землю вино, яд и кровь, испражнялись и пятнали ее развратом. Они принялись сражаться за лес, будто он принадлежал им. Каждый новый год ложный властитель менялся. Стражи глухо ревели в своих пещерах. Народ пел им, в отчаянных попытках успокоить, усыпить. Не допустить того страха, что обнажился и поглотил Арлатан. Говорят, хранители любимого Народом леса злятся на все живое. Мрак поглотил их, обвив своими корнями, впившись шипами в сердца. Llinthe'nan — Гнев Красоты — стал сутью и целью их существования. Но Тирашан не мог позволить себе таких жертв. Говорят, хищников заняла внутренняя вражда. Их же собственные блохи искусали их, вынудив уйти за пустыню и болота. Но лес было уже не исцелить от их дурного воздействия. Говорят, что после хищников лес стал жестоким. Завеса ослабла и духи обозлились. Из особо древних и крепких древ стали доноситься голоса богов. Не Творцов. Иных. Темных и голодных. Народ много чего говорит ему с самого рождения. Не оглядываться в дороге. Не ступать к огням, не видя аравеля. Не слушать зверей и птиц, если те стремятся подсказать путь. Избегать тенистых полян. Быть чистым в делах и мыслях. Не лить кровь попусту. От вечных наставлений болит голова и хочется сбежать в чащу. Однажды, когда луны пробиваются сквозь кроны, а мать и отец мирно спят, он сбегает. Тирашан принимает его тишиной и первозданной, природной темнотой. Говорят, черви и хищники нуждались в фонарях, чтобы освещать себе путь. Их полуслепые глаза не могли различать тропу, не осквернив её очередным вмешательством. Ему не нужен их лживый свет. Он — сын Тирашана, ступает в чащу гордо и благодарно. Бросает на листву свой дар: уши шемленов, убитых им лично, в тайне от хагрена. Пусть лес заберет их, даст ему спокойную ночь наедине с собой. Он бредет, не слишком задумываясь о том, куда и зачем его направляют ноги. Тирашан спокоен, безмятежен и прекрасен в своём сне. Деревья мерно колышутся, мерцают зеленью и лазурью светлячки, трава щекочет голые стопы, запах ночных цветов отгоняет дурные мысли. Вдалеке ухает филин. Ничего страшного. Ничего дурного. Лес справился с попытками ожесточить себя и вернулся к прежней благодати. Он верит в это. Не в то, что говорят другие. Их слова пусты. Слабы. Они не могут понять лес, и потому боятся. Но он умнее. Он сможет. И тогда лес послушает его, поглотит далекие каменные города. Шемлены пожалеют, что однажды явились на эту землю и причинили ей боль. Ответят за все кровью, как нашептали настоящие боги. Глубоко в чаще, куда даже свет лун не проникает, он находит совершенную поляну. Тихую и спокойную. Здесь трава доходит ему до бедер, разноцветное мерцание и запах кажутся еще ярче. Здесь он может отдохнуть и поговорить с лесом. Ему есть, что сказать без надзора старейшин. Он говорит долго, путаясь в словах, но каждый раз находя способ высказать свои мысли. Слишком долго лес преклонялся перед шемленами, а Народ прятался в тенях. Слабые боги превратили их в добычу, а ведь они охотники. Почему бы лесу не указать Народу на его место, избавив от стариков, позволив молодым сняться с места и пойти войной на поселения шемов? Он сам бы повел собратьев в бой. Принес бы лесу столько даров, напоил бы древние корни кровью. Он просит благословения. Пусть лес испытает его. Он докажет, что достоин. Тихий шелест за спиной заставляет вздрогнуть. Скрип и треск ветвей отдаются холодком по спине и в руках, но он сдерживает страх. Он ведь сильный. Он не испугается того, что появилось так же, как все его предки — из земли. На ночной, укрытой тенями поляне ему кажется, что он слышит еще одно дыхание. Это лес дышит с ним, отвечает ему. Тогда почему же ему так холодно и страшно? Почему нутро кричит, что пора бежать на невидимый сейчас свет огней родной стоянки? Все глупые сказки старейшин! Он обязан пройти испытание и дождаться ответа. За спиной, уже совсем близко, вновь раздается треск сухих ветвей и завывание ветра. Нечто холодное касается его лопаток и шеи. Ползет к уху. У самой раковины шелестит его имя. Он не выдерживает. Бежит прочь с поляны, не оглядываясь, не подбирая дары. Он хорошо помнит, как найти тропу. Нужно лишь свернуть за старый вяз, и скоро он будет дома. Вот только сам вяз словно раз за разом ускользает. Вокруг море деревьев, и в темноте каждое походит на него. Но это ведь морок. Как и волчий вой. И рокот подступающей грозы. И тяжелые шаги лесных тварей. Части испытания, вымоленного кровавой жертвой. Он плутает час, возможно дольше, но не видит ни тропы, ни рассвета. Старается закрыть глаза и уши. Не видеть и не слышать кошмарных видений. Ему бы вспомнить заговоры, которым он не верил прежде, а потому слушал вполуха. В голову идут лишь собственные насмешки и сказки про шемов, что приходили сюда и гибли от мороков леса. Но он ведь не шем! Он сын Тирашана! В его венах вязкая смола, а не жидкая кровь! Он не сдастся! Не покажет себя трусом. Над головой тихо напевают ночные птицы. Что-то шуршит в кустах. Не демон. Не полночная тварь. Всего лишь зайчик. Моет лапками сизую мордочку, прыгает к дереву, на которым сидят птицы, и следует за ними, когда те вдруг улетают. Почему не боится волков? Может знает, где они не ходят? Может, это лес послал его, чтобы указать путь? Лес всегда поможет, если видит свое дитя в беде, что бы не говорили старейшины. Он спешит за зайцем, стараясь не выпускать из виду крохотную точку. Устало пробирается меж деревьев, пока не начинает видеть огни. Родные огни стоянки. Клан наверняка еще спит, но можно пробраться незаметно, никого не разбудив. А наутро с гордостью рассказать, что прошел испытание леса и получил его благословение. Делая последний шаг к огням, он не находит опоры. И оборачивается на тихий смешок.