страх.

сердце отбивало безумный ритм — никогда прежде собственное тело не казалось кокичи столь чужим, шумным, переполненным смесью адреналина и страха. обнажённая грудь, покрытая каплями ледяного пота, вздымается часто, прерывисто, резко, а слетающее с похолодевших бледных губ дыхание кажется в пугающей тишине слишком громким. ледяные ладони осознания скорой смерти, необратимой, дышащей в затылок, нежно гладят юношеское тело, сжимают подобно тискам лёгкие, и в них же распаляется пламя — доходит яд, отравленная кровь вызывает гниение вен, и кокичи точно поиронизировал бы над тем, как стремится изогнуться худощавая спина в попытке не тревожить оставленное чёртовой харукавой ранение, да только вскоре тяжёлая плита выгнет его спину — и каждый сантиметр его тела, — в неестественную позу, за секунду до того, как отличить спину от грудной клетки, а грудную клетку от алеющего фарша, станет невозможно. кокичи невесело усмехается. в горле застревает тугой ком — подобного этому не чувствовал оума даже когда липкая паранойя душила, когда недоверие вгоняло в чёрную пучину паники, когда кровавыми цепями юноша сковал своё сердце. кокичи последний раз взглядом пробегается по кайто, чьё лицо непривычно хмурое и мрачностью перекошенное; смотрит на скомканную одежду в его руках, подмечая алеющие капли на полу. кровь на коже уже начинает слегка засыхать, да только с весёлой улыбочкой соскрести её с себя и напугать кого-то красной грязью под ногтями у оумы не выйдет. «совсем скоро соскребать будут меня». и мысли снова чернеют, становятся грязными и неприятными. поверхность плаща, слегка тёплого, спасающего раненую спину от холода нижней части пресса, ощущается как слой наждачной бумаги, когда, лишив задумчиво-мрачное лицо последних масок, кокичи бросил последний взгляд на окружение и залез на своё место — место, где развернётся красочное действо из сочных алых красок, сойдут остатки беззаботности с лица, и с гудением пресса оборвётся гудение мыслей в смятой голове. эта самая голова сейчас оказывается охвачена двумя едва согнутыми руками; кокичи оттягивает волосы, жмурится и поджимает губы, сдерживая рвотный позыв от настойчивого вкуса крови и яда на языке. вновь и вновь пробегают в голове строчки сценария, дрожащими руками переданного в руки кайто, вновь и вновь собственный голос смешивается с голосом момоты и глушится металлом роботической оболочки, вновь и вновь голос монокумы растерянно сообщает такую желанную строчку — «голосование сорвано». сердце безумно колотится, и в ритм этим глухим ударам и собственному прерывистому дыханию, поддерживать которое становится всё сложнее из-за пожара в лёгких, оума пытается привести мысли в порядок хотя бы в последние мгновения своей жизни. надо расслабиться. — расслабиться? — голос кокичи тихий и слабый, причина тому — нежелание дать ложный старт и стискивающая горло боль. — хорошая идея. особенно когда ты шагнул под пресс, словно самоубийца шагает в петлю. «но я и есть самоубийца, — думает лениво оума, и это — самая дерзкая его мысль на фоне звучащих в голове возгласов о близкой смерти. — чью жертву не оценят». юноша прикрывает глаза, и больной, истерзанный ядом и паранойей, рассудок выдаёт отчётливый образ — киибо, кофемашина с эмоциями, строит на лице подобное человеческому выражение отчаяния и паники, маки, обезьяна с ружьём, уже чувствует подступающую к горлу горечь от воспоминаний о последнем вечере, ядовитой стреле и потраченном антидоте, химико, пародия на гарри поттера, замирает с этим глупым лицом, когда веки ещё лениво нависают на глазах, но губы уже распахнуты в удивлении, цумуги, подозрительный задрот, сверкнёт стёклами очков, где отразится кровавая лужа… и шуичи, чьё лицо застынет между ужасом и непониманием, а мозг не сможет ухватиться за что-то, заметавшись между выглядывающим рукавом друга и кокичи. точнее, тем, что останется от него. осознание того, что удушающая паника стала уже абсурдной приходит в тот момент, когда образ вошедших в ангар выживших сменяется другим образом — кладбищем, где среди серых надгробий будет печально стоять бутылка панты, наполненная алой жидкостью. иной подумает, что это — напиток-подношение, но где-то в глубинах ада, в котле, где вода вскипит просто из-за ненависти к оуме, сам кокичи словит икоту. интересно, насколько сильно его кровь забрызгает всё кругом? попадёт ли на кайто? станет ли кому-то плохо из-за выворачивающих желудок видов раздавленного тела, костяного крошева и алой каши, капающей из-под пресса? верховный лидер прикрывает глаза, чувствуя накатывающую тошноту из-за рождаемых ядом образом мутных пятен на зрачках. медленно капающий на сознание яд всё сильнее затуманивал мысли, и вскоре начали появляться даже самые глупые идеи — например, попытка подумать о том, что антидот выпить стоило вовсе не момоте. кокичи усмехается таким мыслям, и здесь не хватает отрезвляющей пощёчины; отступать от плана было нельзя, да и передумывать было поздно. как бы ни желал оума увидеть воочию казнь харукавы, пускай даже в облике жуткого приведения, как бы ни хотел поглумиться над той то ли за желанное убийство её руками самого кокичи, то ли за не такое уж и желанное убийство одного космонавта, сумевшего пережить смертельный холод девичьего сердца и принять его в свои руки, сейчас накрывающие две кнопки в ожидании сигнала, как бы ни жаждал юноша походить в своей пугающей клоунской маске ещё немного. отказываться от тяжёлого решения было нельзя. следовало завершить представление, поставив жирную алую точку в убийственной игре — и в жизни самого кокичи. оума ёжится, подмечая, что тело его мечется между онемением и пожаром. когда под прессом лежал кайто, когда его лицо чуть ли не синело от страха, когда тот пулей выскочил из-под тяжёлой плиты, слегка подрагивая, кокичи едва сдерживал желание поглумиться и думал: не страшно. страшно было бы, опоздай лидер в исполнении какой-либо из частей плана. с опозданием приходит мысль, что игру получилось бы сломать и при наличии двух трупов в лице отравленного кокичи и размазанного кровавой пастой по железу кайто, но. верховный лидер слегка приоткрывает глаза, смотрит в сторону момоты, едва видя его лицо, и подмечая совсем не радостное выражение. кокичи прикусывает губу и жмурится. доверие к оуме размазано в ту же лепёшку, какой станет вскоре и сам юноша; доверие к оуме сгинуло в огне вместе с гонтой, и покинуть академию под усмешки довольного донельзя кокичи не захочет никто. это осознание давит на горло так же, как и осознание своей скорой смерти. в голове отчётливо звучит какофония мерзких звуков — чавканье органов, хруст костей, капающая кровь. и короткий крик, принадлежащий, кажется, самому кокичи; крик, что является самым человечным и отчаянным порывом, смесью инстинктов, страха и жаждой жить, что оборвётся в тот же миг, как начнёт звучать. оума сглатывает, и черноту мыслей пытается прервать предположениями о чужих реакциях. будет ли маки счастлива, когда откроется правда и в кровавой массе будет опознан не любимый ею момота? вероятно, да; такой простой способ избавиться от назойливого и опасного человека, ещё и не собственными руками, хладнокровной харукаве придётся по душе. оума слегка кривит губой, а рана в спине напоминает о себе болезненным жжением. будет ли счастлив шуичи, узнав, что под прессом оказался всё же не лучший друг, а мерзкий безумец, узнав, что главная заноза в задницах всех участников игры отныне мертва, узнав, что больше никакая назойливая фигура не будет слоняться за ним с игривыми попытками приблизиться? оума снова закрывает глаза, отгоняя мысли. стоило уже принять: мало было со стороны кокичи разглядеть в сложном хитросплетении нежной, решительной и верящей в лучшее личности сайхары повод довериться — сам шуичи верить лидеру не желал. оно и заслуженно, думается оуме, когда на ум приходят образы посиневшего лица миу, обгоревшего тела гонты, слёзы и недоумение в чужих глазах, когда отголоски собственного голоса сплетаются со строками сценария в давящую на повреждённый рассудок какофонию. кокичи жмурится, и даже страх отступает перед желанием в кои-то веки отдохнуть от бесконечной шахматной партии. — мы можем начинать? — неуверенно мямлит кайто, и оума мнётся, но понимает: медлить нельзя. разгорается в теле пожар, плывёт взгляд, направленный на металлическую платформу. — да, — срывается внезапно хриплый голос с бледных губ, и вся его горечь вкусом крови окрашена. кокичи чувствует, как дрожь сотрясает ещё сильнее, как паника душит, как кровь внутри закипает, и вопреки здравому смыслу все мысли, уверенность и смирение исчезают, отступают на задний план, и с мелко дрожащих бледных губ срывается отчаянный крик. — я не готов, нет, погоди, стой, кайто, останови— и мольба о пощаде забившегося в судороге юноши прерывается мерзким хлюпаньем.