В искажениях глубинных вод утонут даже звезды

      Впервые он видит его на берегу. Осколки заката яркими бликами оседают на плечах и рыжих волосах мальчика, вода под его ногами послушно вторит движением замысловатого танца-битвы.       Он пахнет сладостью цитрусовой, свежестью дождей и океанов и кровью - прогорклый металл на корне языка полынью. За ним подолом тянется тьма бездонная в блеске звезд, песнопения заунывные, тревожащие душу - им в такт движется милое дитя.       Моракс ненавидит его в ту секунду всей своей божественностью древней, безграничной. Моракс слышит плач и смех в танце ребенка вод беспокойных и нежных и желает им захлебнуться этими звуками.       Моракс мечтает острыми клыками вгрызться в человека, что танцует с водой, залить его кровью песчаный берег и окрасить воды в алый.       Моракс сбегает, чтоб встретить дитя буйных вод в своей гавани в личине человеческой - той, что не слышит песнопений, панихид и не чует сладковато-горького запаха звезд в черном мареве.       Тарталья - звуки битвы, звуки льдов, что с треском освобождают реки из своих объятий - много шума и хаоса, мало жалости и искреннего - улыбается ярче сияния кор-ляписа в отражении солнца. Эта его улыбка не вяжется с ощущениями Моракса. Древний бог слышит Бездну, чувствует ее еретическую энергию коконом вокруг мальчика из Снежной с кровью на руках и улыбкой милее света. Тарталья много смеётся, неловко извиняется за опоздания, с интересом слушает все, что ему рассказывают местные.       Чжунли наблюдает за тем, как ужасный убийца, еретик, сердце хаоса играет в пиратов с детьми в порту, помогает старушкам с сумками и самодовольно скалится на шепотки за спиной. Как самоуверенно поправляет алую маску в своих медных волосах, как вызывающе сверкает пустыми глазами.       Чайльд Тарталья выглядит как мальчишка, как мальчишка он себя ведет - веселый и шумный.       Вот только в глазах у него безжизненная пустота бездны - не живая, но еще не и мертвая - марево из ночного неба и глубинных вод океанов, пустоты злобной и голодной.       Тогда в Мораксе просыпается интерес к нему, к ребёнку, которого Царица послала устроить хаос и разруху, чтоб старый бог смог уйти на покой спустя тысячелетия беспокойной жизни. Ему интересно, мальчик искажался отражениями вод постепенно или был таким - пустые глаза и нутро - с самого начала.       И Чжунли сближается, придвигается медленно - хищник в засаде - не торопит ни себя, ни мальчишку, ни события. Они ужинают вместе, и Чайльд в очередной раз поражает своей беззаботностью, несхожестью с той безликой хтонью, которую в нем чувствует старый бог. Он презабавно хмурит брови и морщит лоб, когда старается подцепить палочками хоть что-нибудь с тарелки, и Чжунли едва сдерживает смешок, но не может удержать веселые искры в глазах, и мальчик видит их. Он смешливо дуется, капризничает и едва не вынуждает собеседника кормить себя.       Чайльд совсем мальчик, с необъяснимой нежностью думает Чжунли, и даже колыбельные Бездны вокруг будто становятся тише, их сменяет шум прибоя, где волны с веселым хохотом накрывают собою скалистые берега.       Чжунли очарован, как бывают очарованы дети новой игрушкой, ценители - изящным произведением искусства. Моракс скалится и рычит, требует не верить ни теплоте улыбчивой, ни задорности детской.       Тарталья опасен. Тарталья ищет его - бога - ни чтоб договориться, а чтоб сразить.       И видят Бездна и Селестия, Моракс ему этого не позволит.       Они проводят вместе много времени. Чайльду все вокруг интересно страшно, даже то, что с Властелином камня не связано, он словно все вокруг себя поглотить желает, все изведать.       Вот только глаза его ни на мгновение не загораются искрой живой.       Ни когда он пишет письма на Родину к милой, дорогой сестре, полный нежности - журчание ручьев, ласка безмятежности моря в штиль - он, дитя гидро стихии, и, как и все ему подобные, он отчего-то стремится уйти от родных, чтоб вечно к ним возвращаться, ни когда сияет солнечно во время их с Чжунли прогулок. И лишь единожды старому богу удается углядеть сияние со дна бездны.       В тот момент Чжунли влюбляется в мальчика из Снежной, как влюбляются драконы - всею сутью, естеством.       Мальчишка, Чайльд, Тарталья с оскалом полным безумия дикого, задора, что славит имя сражения врезается в толпу хилличурлов, чтоб - мгновение перед бурей - украсить их кровью себя и все вокруг. И Чжунли видит это. Видит, как мертвые глаза оживают, как отблесками крови проносится сияние в них. Танец вод - опасный и смертоносный - отблеск звезд шлейфом, запах крови на языке и желание дикое - азарт болезненный, неподвластный.       Каменное сердце заходится в бешеном ритме, когда милое дитя вод весь кровью перепачканный, сытый и довольный стоит среди выкошенного лагеря проклятых существ, жмурит глаза довольный, потягивается - леность после окончания приятного дела - и оборачивается.       Его глаза в ту секунду теряют свет и яркость, и блики в них утихают, Чайльд замирает взволнованный, почти напуганный.       -Сяншен...- зовет он несчастно, почти обречённо, как дети, что попались родителям на шалости. Мальчик выглядит почти виноватым за кровь на руках, за восторженный оскал во время сражения. И Моракс улыбается.       В нем нет стремления стыдить мальчика за спесь, за жестокость, за стремление, когда в глазах его жизнь загорается.       -Тебе нужно быть аккуратнее, ты весь запачкался, - мягко журит человека бог, оттирая кровь с бледной щеки - произведение искусства, достойное и сердца бога, и целой Селестии. Чайльд расцветает, как цветут глазурные лилии - очаровательно и густо, расплывается в счастливой улыбке и кивает.       Чжунли игнорирует хохот бездны вокруг них.