Гуль и его мальчик

Пули засели глубоко, одна — между шестым и седьмым ребром, вторая — еще глубже, ближе к сердцу — Тоши пытался выскоблить первую пальцами, старался выдрать, разведя края раны, смывая остатками воды грязную, багровую в черный гулью кровь. Пуля не поддавалась — ее расплющило о кость в кривой и острый кусок металла, разлохмаченный и искривленный, с отчетливо видными в грязи сколами. Буря текла быстрой рекой, приникшим к земле едко-зеленым туманом, трогала клочья волос на затылке, липла к коже мелким мусором. Фонила. Легко и приятно, заставляя дышать глубже и чище, отвлекая от тупой боли в груди. Погано для человека. Впрочем, человеком Тоши давно не был. Он чувствовал, как горят обожжённые клочья кожи, как сужаются края раны, чувствовал, как тело лечит само себя, медленно, но верно оплетая металл мышцами и сухожилиями. Буря гладила кожу мягкими материнскими ладонями, ласкала радиацией, ускоряла и без того быстрый сердечный ритм. Впервые это было ему не с руки. Никому не понравятся куски железа, навечно застрявшие между ребер — ноющие от каждого неловкого движения, вросшие в гниющее тело гуля. Тоши нужен был человек с руками половчее его — врачей на пустошах не водилось. Он шел по старой дороге к Хофу, лет десять назад — крупному торговому тракту, пока не обвалился довоенный мост, и караваны не стали переходить реку ниже, вброд. Его подстрелили, когда Тоши свернул с треснувших обломков асфальта, к покореженному коробку автобусной станции — в окне мелькнул металл. Противно щелкнуло. Первый выстрел отшвырнул его назад коротким болезненным толчком, второй сбил с ног. Третий просвистел над головой — Тоши упал, вжимаясь в землю — потянулся за пазуху, взвел курок. Замер. Трава щекотала остатки кожи. Остатки зимнего холода трогали ладони. Тоши принялся считать. От сотни — больше он не знал. Семьдесят девять — завозились с дверью, щелкнул тяжелый замок. Пятьдесят два — осторожнее шаги, почти рядом. Сорок восемь — его ткнули дулом в щеку. Пнули под ребра. Тоши лежал, почти не дышал — выдыхал тихо и поверхностно, вжавшись лбом в прохладную землю. Тридцать девять — обшарили со спины, сунули руки в заплечный мешок. Закашлялись, и снова забулькали бутылкой. Эта сука пила рисовую водку, которой он промывал раны! Двадцать один — Тоши вздернули за плечи, переворачивая, чтобы пошарить в карманах. — Да ну, гулья харя…! Двадцать — Тоши выстрелил. Человек задохнулся, согнулся пополам. Он хрипел и кашлял, бился в его руках, как насекомое с переломанными лапами, пока Тоши не приладил дуло к его виску. — Опусти оружие, — сказал он. Человек повёл головой. — Я не шучу, — добавил Тоши и вдавил металл сильнее — человек болезненно застонал, заерзал и Тоши разжал его липкие пальцы, до белезны вцепившиеся в рукоятку. Сунул винтовку за плечи. — Убьешь? — Нет. — Уже убил. Тоши фыркнул, поморщившись от боли, и забрался руками под чужую расползающуюся по швам куртку, сам не уверенный, что делает — осматривает его или обыскивает. Он вытащил из-за чужого пояса короткий столовый нож и спрятал за пазуху, потянулся за ошметками блокнота, исписанного убористыми иероглифами: — Твоё? Пишешь или жжешь? — Печку разжигаю. Тоши сунул бумагу в карман. Спрятал бутылку между сушеных узелков трав в мешке. — Пуля прошла на вылет. Кажется, даже ничего не задела, — сказал Тоши. — Если не истечешь кровью — выживешь. Тоши не было его жаль. Он вообще не помнил, когда последний раз кого-то жалел.

***

Караван скрывался от бури у самой реки, забившись между четырех пятнистых от ржавчины стен довоенного здания у причала — Тоши шел вдоль реки, так ветер немного стихал. Он был маленький и дрянной этот караван — два брамина, и трое погонщиков. Один совсем ребенок, а может быть просто низкорослая девчонка, не разберешь — этот то с порога и ткнул Тоши в грудь лезвием длинного старого меча — наверняка вытащил из музея. — Оставь, Тецу, он не из диких. Возьми оружие и рюкзак, и оставь за порогом. — В рюкзаке лекарства. Сквозь окна, затянутые брезентом, тянулись тонкие струйки пыли. Ворочающий в костре угли караванщик хрипло кашлял в рукав. — Есть что-то от радиации? — Вы спрашиваете это у гуля? — Тоши очень не хотелось отдавать зашитый между подкладкой рад-Х. — Кто из вас сможет вытащить пулю? Две. Даю по таблетке за каждую. — Три. — А за что третья? — За то, что не позволили Тецу добить тебя на пороге. Тоши согласился. В конце концов, с караванщиками торговаться было бесполезно. Караванщики хмуро жевали таблетки. В Тоши ковырялись долго — настолько, что тот почти успел пожалеть об этой идее — болезненно вошли под кожу чужие, мокрые от спирта пальцы, разводя края раны. Пулю вытащили пассатижами — вместе с осколком кости — будь Тоши человеком, он бы наверняка не пережил такой помощи. — Живучие вы, а, и откуда только беретесь, — караванщик подтолкнул Тецу в спину — тот замер за его плечом, балансируя на кончиках пальцев — внимательно разглядывая Тоши, — Учись и запоминай. Мальчик застыл с пугливым интересом — уставился, почему-то не на чужие руки, а на самого Тоши — морщащегося от боли, скусывающего то, что осталось от губ. Так они и просмотрели другу другу в глаза — Тоши, ожидая, пока Тецу отведет взгляд, Тецу — как будто пытаясь поймать что-то, кажется, не известное ему самому. Ночевал Тоши на улице — буря делала свое дело лучше неудачливых врачей-самоучек. Тоши чувствовал, как затягивается рубцами кожа — с тупой тянущей болью, боль эта не давала спать, и Тоши просто сжался на причале, дыша густым пыльным воздухом. Где-то за спиной тихо застонали — это могло быть что угодно, животное, шорох ветра или скрип двери, но Тоши все равно вскинулся — никогда не знаешь наверняка — и осторожно двинулся назад. Дернул за приколоченный у пустой лунной раме брезент. На полу, у бока спящего, уложив обе головы на лапы, брамина, копошились две тени — большая и маленькая. Тецу выглядел растерянно и беспомощно, похожий на крупную лягушку, которую пришпилили к доске гвоздями — но совсем не так, как будто бы пытался выбраться из чужих рук — может быть был непротив, а может просто привык. Тоши смотрел — пока не понял, что Тецу смотрит в ответ, хотя может быть тот просто отвлекался, считая дырки в брезенте — и отвернулся. Он давно выучил, что не стоит лезть в чужие дела. В конце концов, он помнил, как стал гулем. Человек торговал порошками, травами и остатками довоенных лекарств, и взял Тоши к себе в ученики. Его женщина была совсем молодой, может быть даже младше Тоши, у нее был громкий звонкий голос и маленькие теплые ладони — больше Тоши ничего не помнил. Она часто говорила с ним, укладывала голову ему на плечо, обнимала, развязывая его пояс — ей было скучно, вдали от людей, среди бесконечной пустоши — и конечно, Тоши не мог удержаться. Дважды муж ее бил, и каждый раз она приходила снова, и когда он замахнулся на нее в третий раз, то Тоши ударил в ответ. Тогда за окном гудела буря, и Тоши не успел ничего сделать — кожу обдал горячий режущий песок. Дверь, закрытую за ним на засов, держали в четыре руки — он скребся в нее, срывая ногти, а потом, когда понял, что все равно не откроют — попытался выйти к людям. Он блуждал и сбивался с дороги, а после, когда уже не мог идти, пытался перепилить запястья острым краем консервной банки, придорожного мусора — что угодно, только бы не стать безмозглой, жрущей людей, разлагающейся тварью. Когда ему стало лучше, он принялся благодарить всех богов, каких еще помнил — и тут же проклинать, когда впервые увидел свое отражение. От человека в нем ни осталось совсем ничего.

***

Утром они едят в тишине — караванщики едят, Тоши пьет кипяченную на огне воду из реки, опунция, агада и златоцвет — сушёная трава липнет к языку. Тецу смотрел на него своим странным, внимательным взглядом. Тоши протянул ему кружку: — Пей, это полезно. Тецу отдернул руку. — Бери, если предлагают, — гаркнул караванщик, и Тецу покорно взял кружку. Тоши был не уверен, но кажется, не тот, что валял его ночью. Тецу пил быстро, фыркая и обжигаясь. — Не любит он вашу породу, что диких, что как ты, есть за что, конечно, но все-таки это не хорошо. — А за что? Тецу оставил чашку и поднялся, принялся выгонять двух, раздраженно мычащих во все четыре глотки, браминов на воздух — буря кончилась. Он делал вид, что не слушает, но все равно то и дело оглядывался в их сторону, почесывая за большими коровьими ушами. — Да все его поселение гули пожрали — дикие конечно — проломили забор, или еще чего. Мы как зашли — смотрим, никого нет, стая ушла — только отбившиеся между домами бродят. Перебили конечно — а потом вижу, а этот — на крышу забрался и сидит, как какой зверек, не достать. И в меч вцепился — и где только достал — ей богу, мартышка с ножиком. Тоши невесело хмыкнул — по одиночке гуль не опасен, а вот целое стадо это уже проблема. Опасная густая волна когтей и зубов, рвущая все на своём пути — саранча. Если мозг умрет прежде, чем искорежит тело — станешь таким же. Тоши просто повезло. — Куда ты идешь, гуль? Тоши пожал плечами — он собирался в Хофу, но там его не жаловали — мало где жаловали кого-то, кроме людей. Караванщик принял это за попытку забить себе цену: — Заплатить не смогу, но вместе наверняка безопаснее, а? Мы до Осаки, там сгружаем товар. Сойдет? В любом случае, альтернатив у Тоши было мало.

***

Тецу здорово управлялся со зверьем — Тоши даже стало немного завидно. Гулей животные не любили, боялись, сторонились и никогда не давались в руки — чуяли мертвечину. Дорога выдалась спокойной — два дня они шли без всяких проблем, перешли реку и выбрались на ровную, в длинных трещинах асфальта, трассу. Кое где встречались крупные, с предплечье тараканы — они ели их, запеченных на огне — как-то Тецу зарубил двоих одним ударом, а после весь вечер ходил, гордо вздернув голову. Он был неразговорчивый, хмурый и зашуганный — но все равно оставался ребенком — щурился на яркое солнце, глядя через цветное стеклышко из кармана, не любил сидеть на привалах, шатался вокруг, ковыряясь в земле и мелком мусоре и ласкался к браминам. Пожалуй, Тоши нравилось с ним идти. Третий день встретил их странной, неспокойной тишиной — ветер стих, затих и Тецу, теснясь к животным поближе. — Нехорошо это, — сказал один из караванщиков. Второй просто уложил руку на болтающуюся на поясе кобуру. До полудня они шли молча, опасливо оглядываясь по сторонам. Поселок торчал к дороге отростком из станции и магазина — ладного, почти не испорченного временем — выколочено всего пара стекол, целехонькая дверь и покосившаяся вывеска «открыто». Теперь — закрыто на всегда. Они остановились. — Схожу посмотрю, может чего осталось, — сказал караванщик. Наверное, это было странно — совсем целый магазин рядом с дорогой, но об этом Тоши подумал уже потом. Караванщиками дернул за ручку и вскрикнул — звук донесся до них с опозданием — его смяло, снесло цельным потоком — рваные лохмотья, стучащие друг о друга, стираясь зубы, рвущие кожу пальцы — гули, текущие из дверей, в момент подняли его под себя, смололи, и рванулись вперед, за добычей. — Успеем уйти? — спросил Тоши. — Нет. Из одиннадцати до них дошло только пятеро — двоих Тоши изрешетил из чужого дробовика, еще троих прикончил Тецу, в двоих попал оставшийся караванщик — но и этого хватило. Они прижались плечом к плечу — и Тоши, кажется, успел услышать отрывок мотивы церкви всех богов. Тецу рубил не глядя, вжавшись спиной в бок брамина, пятящегося назад под тяжестью клади назад. Караванщик упал — чужая пасть вцепилась ему в бок, и он пытался раскроить череп, взявшись за приклад. Когда все кончилось, их осталось трое — опершийся о меч Тецу — по нему стекала в землю густая темная кровь. Пронзительно мычащий, хлопающий ушами брамин — один — второму жевал ноги гуль. От него не осталось ничего, кроме головы и части туловища — и Тоши наступил, давя ему на затылок, раскрошив позвонки. Караванщик уже не дышал. Тоши не было их жаль — он часто видел смерть — разве что совсем немного, как неплохих попутчиков. Тецу опустился рядом с лежащим брамином, почесывая умирающее животное между ушей. Он читал молитву, не настоящую конечно же, просто набор слов, которые вряд ли понимал — и Тоши понял, что впервые слышит, как тот говорит — голос у него оказался ломкий и совсем мальчишеский, сколько ему? Лет 15 или еще меньше? Он баюкал одну из голов у себя в руках, пока Тоши укладывал тела на обочину, наспех обыскивая карманы. Почти метка для будущих прохожих. Тоши развязал тугие свертки на спине мертвого животного, сгружая их на землю. Что-то удастся переложить на оставшегося брамина, что-то — нести на себе. — Да тут целое состояние. — Меньше, — сказал Тецу и поднялся. Он смотрел себе под ноги, и теперь наконец-то стал похож на ребенка — совсем потерянного, близкого к тому, чтобы заплакать. — Его звали Нобу. — Кого из них? — спросил Тецу, кивая на тела. — Брамина. Он был очень верный. И очень ласковый. Никогда не отходил от меня далеко. — Так вот, о ком ты волнуешься… Тецу дернул плечами. Вряд ли ему здорово жилось с караванщиками. Впрочем, кому сейчас жить хорошо? Тоши протянул руку к оставшемуся брамину, пытаясь ухватить за поводья. — Он с тобой не пойдет, — сказал Тецу. — Они не любят мертвых. Он явно не набивался в попутчики — просто говорил, как есть. — Собирайся, — сказал Тоши. — Мы идем в Осаку. Тецу сунул руку в карман и вытащил горсть бутылочных крышек — уложил их на веки — сначала брамину, а после караванщикам — наверное, они все-таки были не совсем погаными людьми.

***

Тецу не отставал и не жаловался — не привык. И Тоши это устраивало — поначалу мальчик, как и раньше молчал — Тоши бывало даже сомневался, что тот все еще идет рядом, и оглядывался — за годы он приловчился к одиночеству, это было просто и удобно, пускай и редко, когда безопасно. Странно это было и непривычно, живой человек рядом — расслабившийся и попривыкший к нему Тецу. Тецу, задающий вопросы. — …А гули правда едят и друг друга? — Правда. — …А ты настоящий доктор? — Нет, и вряд ли им стану. — …А откуда ты пришел? — Тама. — А что такое «Тама»? Он бросал их, как скучающий на берегу ребенок бросает камешки в воду — редко и бездельно-бессмысленно, оставляя на воде долгие расходящиеся круги разговора. Тоши говорил — он не помнил, когда в последний раз говорил настолько много — и Тецу жадно ловил каждое его слово, складывая их них целый новый мир. Тецу не знал ничего, кроме маленького поселения, где он вырос (которого почти не помнил) и бесконечной дороги между двумя крупными. Когда Тоши замолкал, Тецу выжидающе затихал, готовый слушать и слушать, и спрашивать-спрашивать-спрашивать. И Тоши позволял — наверное, ему даже нравилось. Наверное, оставлять у Осаки ему бы было его даже жаль. Не так жаль, как Тецу было жаль Нобу, но чуть больше, чем мертвых караванщиков. Они спали, греясь о теплые бока брамина с разных сторон — он тоже привык к Тоши, и глядя двумя парами больших серьезных глаз, казалось, даже что-то понимал в их разговорах. — А ты откуда? — Я не помню. Не знаю. Может оно как-то и называлось раньше, до войны, но мы звали его просто — дом. — Значит, «дом», — хмыкает Тоши. — Это не смешно, — обижается Тецу. — А я и не смеюсь. Это даже хорошо звучит «дом». Тецу перебирается через спину брамина, внимательно глядя на него — это значит, новые вопросы. Дадут ли ему сегодня поспать? — А… — А это, правда, что про тебя говорили в караване? Это работает — Тецу затихает только совсем не так, как хочется Тоши — не обиженно уползая на свою сторону, а странно-настороженно вглядываясь в его лицо. Совсем так, как когда они впервые встретились. — О чем ты? — Зачем ты забрался на крышу? — Я прятался, — с тихим стыдом говорит Тецу. — Ночью? Съели всех, а значит они пришли ночью — многие не успели даже понять, что произошло. Верно? Тецу медленно кивает: — Да. У нас был радиоприемник, и, если забраться повыше, то можно было поймать сигнал. Только одну частоту — там читали книжку. Это была запись, я сначала обрадовался, а только потом понял, что там не хватает концовки, и все начинается сначала. Это была… я не знаю, как это называется. Очень старая книжка. Про то, что было давно-давно, еще до войны. — Все книжки про то, что было до войны, — говорит Тоши. Он на самом деле не уверен, и потому добавляет: — Все, которые я видел. — Нет, не до этой войны, а совсем давно. Люди там были совсем другие, и говорили по-другому, и жили по-другому, и.… — он добавляет это с каким-то странным удовольствием, и оглядывается назад — туда, где рядом с ним на спальнике лежит старый меч, — И оружие у них тоже было совсем другое. Почти не стреляло. Тоши хмыкает. — И я тогда снова слушал. А потом понял, что что-то не так. Что кто-то кричит, и там, внизу, такая неразбериха, и… — Тоши видит, как он меняется в лице — он больше не рассказывает любимую историю с воодушевлением, теперь там все тот же старый страх, — И я, наверное, должен был спуститься и что-то сделать, как в книжке, там всегда что-то придумывали и кого-то спасали, но я просто сидел и ждал, и очень хотел, чтобы меня не заметили. — Ты бы ничем не смог помочь, — говорит Тоши, — Тебя бы съели, как и остальных. Тецу, кажется, ему не верит, но все равно кивает.

***

Тоши просыпается от гудящего ветра — это ошибка, опасная ошибка, ночевать на открытом участке, но он позволил себе ее допустить, думая, что две бури за неделю — это уже слишком. Как оказалось, нет. Темно — Тоши не видит, но чувствует, как двигаются навстречу опасные, скользящие по земле облака. Бежать некуда — он расталкивает Тецу, и пытается сунуть ему, не понимающему, что происходит, в рот таблетку — Тецу покорно глотает, от страха кусая его за пальцы и пытается спрятаться пол боком у брамина. — Не поможет. Тецу его не слышит, голос сливается с гулом ветра. Тоши вытаскивает из рюкзака брезент, пытаясь завернуть мальчика с головой — и прижимается сверху, стараясь накрыть собственным телом. Время тянется долго — Тецу перестает вертеться и замирает, тихо и хрипло дыша под ним, и Тоши прижимает его к себе, пытаясь уберечь от облаков. Тоши ничего, Тоши даже полезно, а его, человека, это может убить. Когда ветер стихает, Тоши приоткрывает край брезента. — Живой? Тецу только громко чихает. Они ложатся на спину рядом, пытаясь отдышаться — занимается яркий, в малиновый, рассвет. Брамин обиженно мычит, пропустил все самое интересное — ему, как и Тоши, буря ни по чем. — Давай поспим немного до утра? Тецу согласно кивает. Он зачем-то остается лежать с ним, неловко прижимается рядом, и Тоши понимает, что, что-то не так только когда объятия совсем перестают походить на дружеские — Тецу расстегивает нем ремень. — Что ты делаешь? — Ты взял меня с собой, ты спас меня, — говорит Тецу, как будто объясняя ему логичную истину. Он выглядит виноватым. — Чему бы тебя не научили в караване — так не благодарят. Я помог тебе потому, что это правильно, понимаешь? Тецу медленно кивает. — А как тебя благодарить? — Можешь просто сказать «спасибо» или даже обнять — если очень хоче… — Тецу сжимает его с такой силой, что кажется сейчас треснут ребра и бормочет тихое «спасибо», — Хотя лучше все-таки не обнимай. Они спят, и Тецу остается лежать рядом с ним — и Тоши, кажется, он впервые за многие годы спит спокойно.