Ты привел меня в клуб анонимных художников?

Дорога, выстеленная ярчайшим мраморным камнем, ведет нас в прекрасное место искусства, о котором изнывал Клаус, расписывая красочными эпитетами, метафорами и всеми литературными терминами, кои мне были не очень уж интересны, как чудесен художник, чье имя я даже не смогу выговорить (я и пытаться не буду). — Тебе понравится, Кэролайн. Живопись — одна из моих невероятных страстей. — Да, Клаус, я помню твои печальные снежинки и мои набухшие щеки, словно я проглотила все пирожные на балу первородной семьи. Он искренне смеется, выпуская чудные ямочки погулять. Чёрная атласная рубашка, мельком поблескивающая от пристального солнца тихого городка на окраине восточной Италии, плывет за своим хозяином мягкими волнами; ветер ласково колышет ткань. Я стараюсь держаться строго (как и всегда), но улыбаюсь в ответ: слегка, еле-еле, позволяя нежным матовым губам растянутся в нить воздушной полуулыбки. — Там нет таких апатичных и лиричных произведений, от которых бы веяло моим стилем. — Например, стилем психопата? Вопрос вырывается легко и ловко, словно всегда тлел на губах осколками душной знойности. А может радиоволна уже давно настроена на тотальное противоречие? Порой, мне кажется, что губы отдают вкусом острого перца, потому что именно такими говорливыми «поцелуями» я одариваю Клауса. Хотя ему это нравится; плутовские ямочки согласно кивают. Я стремительно шагаю вперед, стуча небольшими каблуками по дорожке и театрально отбрасываю локоны, вдруг сбежавшие от теплого ветра на лицо. Сладкая погода, наполненная свежестью Адриатического моря, уповает в сердце бризными ритмами приятного тяготения. Обычное летнее платье, слепящее местами белоснежностью и пышностью рисунка геометрических фигур, порхает вслед за мной; на ногах красуются однотонные мюли миртового цвета (мои любимые), а воздушные локоны, подкрученные утром, все еще озорно попрыгают в такт ходьбы, щекоча щеки. — Мы пришли, love. Клаус галантно приоткрывает дверь обчесанного старостью и ветхостью мрачного здания, которое олицетворяет, возможно, точный возраст гибрида. Я смело вхожу внутрь и ощущаю запах свежей краски. Он тяжеловат, но приятен; колкие нотки заползают в нос и оставляют меловое ощущение. Вокруг расползается проколотая через огромные винтажные окна юркими солнечными лучами любопытного солнца пыльная, светящаяся крупицами, атмосфера. — Ты привел меня в клуб анонимных художников? — Твоя догадливость меня поражает. Он бросает эту фразу с полным арсеналом чистейшего сарказма, продолжая вести наш маленький отряд в сумрачную гущу. Я смиренно бреду за ним, пытаясь оглядеться. Мрачность и сухость помещения напоминает постройку прошлой эры; огромные куски разбитых камней, старая поломанная мебель и сварливость воздуха. Мы точно бродим по улицам великого искусства? Спустя минувших пару коридоров мы натыкаемся на огромный открытый зал, заполоненный кучками людей разных мастей. Их лица выражают искреннее и честное восхищение, как только взгляд касается одного из шедевра, выставленного в рядок по каждой стороне, сооружая некий квадрат искусного правления. В углу, поодаль, восседает седой старик, сморщенный, как пересохший банан. Его рука, покрытая старческими пятнами, подрагивает, но что - то усердно рисует на раскинутом холсте. Ступая в первый отдел с правой стороны, я натыкаюсь на серию картин с морским пейзажем: первая наполнена темными красками: грозные тучи и ощущение страха перед настоящей мощью природного водяного хаоса запускает мурашки лишь от взгляда. Я подхожу ближе и позволяю себе слегка коснутся картины. Слои плотные, жесткие и сочные. Следом идет второе произведение: ярчайший, мягкий, как зефирка, оранжевый рассвет покоряет горизонт холста и отбирает первенство беспрекословно; выглядит как знамение того, что тьма порой рассеивается, позволяя и свету заполонить мирские просторы. В этот момент я бросаю любопытный взгляд на Клауса, который на удивление, молчит, наблюдая за мной, как неумелый агент с ироничных сериалов. Может я провожу аллегорию с его натурой? Следующая картина подвергает меня в дикий шок! — СЕРЬЕЗНО? Ты привел меня сюда, чтобы доказать, что ты можешь быть натурщиком? Или то, что светлые оттенки к тебе лицу? — Подлецу все к лицу. На холсте красуется образ непоколебимого Клауса Майклсона: его образ соткан из нитей нежных пастельных тонов с нотками молочного шоколада и карамели, слегка смешанный с персиковыми оттенками и серьезностью видного мужчины. Нарисованный гибрид поедает стойким взглядом, красноречиво ссылаясь на истинную подлинность сего творения. Королевская осанка, хмурость волчьих корней и прелестно уложенная прическа — вот краткое описание картины с главным персонажем мюзикла «страдания человечества последнюю тысячу лет». — Я бы подрисовала дьявольские рожки, был бы у меня маркер. — Можно хотя бы здесь я останусь невинной душой? От его слов веет дикой неправдой, отчего я прыскаю волной неудержимого смеха, неосознанно пряча в тонкие ладони побагровевшее лицо. Связь Клауса с невинностью всегда отдает привкусом соленого попкорна. Для меня это сплошной каламбур, вызывающий нещадный порыв веселья. — Знаешь, лучше я пойду посмотрю на что-то восхитительное, будоражащее и прекрасное, а надменность, спесивость, кичливость я могу увидеть и так, стоит лишь взглянуть на тебя. — Моя компания идет тебе на пользу, ты стала выражаться красноречивее! — Соблазн унижения первородного слишком велик. — И после такого ты удивляешься, почему твои щеки были пухлыми?