солнечное избиение

всё произошло одним знойным летним днём, когда солнце, находясь над землёй в зените, пекло так, будто смертный мир уже превратился в ад. вишенкой на торте стало то, что Антон забыл дома кепку. поэтому, не имея возможности спрятаться в тени из-за её элементарного отсутствия, наполовину расплавленным мозгом он понимал, что уже давно варится в котле. — и за что нам это всё? — стоя среди ребят своей бригады, Шастун тщетно пытается прикрыть горячие волосы на макушке ладонью, чтобы хоть как-то спастись от прямых солнечных лучей. — лучше бы я реально год назад на соцфак поступил. одногруппники смеются — они-то головные уборы не забыли, и сейчас толпиться перед нивелиром для них не такая непосильная задача, как для Антона, который всячески отрицает головокружение и подходящую к горлу тошноту. сейчас ему нельзя падать, нет. как же он потом отчитываться будет перед лю(тым)бимым преподом за этот день практики? вот сейчас сглотнет комок липкой слюны, уберет пот с горячего лба и взглянет на уровень, чтобы проверить, соответствует ли... а что чему должно соответствовать? ничего не помнит. он жмурится, прижимая к грудной клетке планшет с закреплённым на нём журналом нивелирной съёмки, и свободной рукой ищет опору, на которой сможет хотя бы пару секунд отдышаться. под ледяную ладонь лезет чье-то запястье, предположительно, подруги, которая ещё несколько секунд назад весело шутила обо всём происходящем. — Антон, как бригадир, вы распорядились так, что вы будете отдыхать, а ваши напарники устанавливать прибор? — звучит прямо над ухом одновременно и строго, и с особой лаской, с которой Арсений Сергеевич всегда обращался к нему, будь они на паре, на экзамене или дома. Антон сам до сих пор не понимал, как в первом семестре смог оттяпать себе такой сочный, только закончивший магистратуру и в меру подтянутый кусочек мяска с кафедры геоморфологии и геоэкологии, но вышло у него это совсем легко. настолько легко, что на новый год уехать домой у него не вышло, ведь встречать его в объятиях пьяного и очень смешно передразнивающего речь президента преподавателя захотелось куда больше, чем ехать в родную деревню. да и начать встречаться с ним после поцелуя под бой курантов лишним не стало. пока Антон в спешке размыкает веки и приводит себя в чувства, Попов продолжает: — и руку мою можно уже отпустить. — ой, извините! — парень отскакивает от него на метр, тушуясь и смущённо улыбаясь. из последних сил. — просто... тяжело тут стоять, понимаете? — я разве не говорил на инструктаже, что нужно обязательно брать головные уборы с собой? — хмурится Попов, но вовремя замечает лёгкое помутнение в глазах своего студента и внезапно хватает его за ледяное запястье, спрашивая серьезнее: — Антон, с тобой всё хорошо? — просто отлично, Арсений Сергеевич! — тот мотает головой, уверяя: — тупанул с утра, забыл кепку. но со мной всё окей! солнышко почти и не печёт. — точно? — абсолютно! — сквозь головную боль лыбится Антон, не давая даже капельке пота стечь со лба, чтобы Арсений ничего не заподозрил. — Арсений Сергеевич, посмотрите, пожалуйста! одна девушка из кучки столпившихся у нивелира одногруппников окликивает преподавателя, на что тот реагирует не сразу — ещё секунду он пристально глядит Антону в лживые глаза, но принимает его слова за чистую монету, делая выбор в пользу работы, а не намеренного вранья. он легкомысленно пожимает плечами и отворачивается к прибору, сходу начиная раздавать наводки и советы, оставляя Антона наедине с ещё не осознанным солнечным ударом. парень мгновенно расслабляется, убирая с лица натянутую улыбку и теперь используя планшет в качестве веера. но учебу никто не отменял! нельзя же так, чтобы он стоял и прохлаждался, а все остальные работали. следующий шаг оказывается последним из тех, что он может совершить самостоятельно. одной напряжённой извилины ему хватает, чтобы понять, что он теряет связь с собственным телом и летит вниз. глаза почти сразу же закрылись, руки зацепились за чьи-то плечи, но не удержали, и только слух продолжал транслировать в мозг испуганную реакцию друзей и преподавателя, окруживших его и пытавшихся привести в чувства. затем наступает сон. воздушный и мягкий, словно кучево-дождевое облако, приятный, ведь там, прогуливаясь по этому облаку, ему составляет компанию Арсений Сергеевич, держа за руку.

***

Арсений сидит за столом, находящимся в центре маленькой комнатки. перед ним большая аптечка, из которой по инструкции к оказанию первой помощи он мог достать только марли. никакие лекарства при солнечном ударе не помогут, и всё, что молодому преподавателю остаётся, — это размешивать в гранёном стакане четверть чайной ложки соли на двести с лишним миллилитров воды, из-за дрожащих рук стуча по краям так, что Антону придется проснуться куда раньше, чем его расплавившийся мозг планировал. парень с трудом открывает глаза — еле живые зрачки начинают путешествие по комнате. справа от него — несколько подпирающих стену реек, слева — чемоданчики с теодолитами и треноги для будущего дня практики, впереди — явно измученный сегодняшним днём топограф Попов, которому после случившегося точно придется взять выходной. а лучше два. и целый блистер успокоительных. дальше Антон переключается на свою способность осязать — под задницей у него обивка старого мягкого кресла (непонятно, зачем присутствующее здесь, но очень удобное), на лбу — что-то влажное и уже тёплое, а в голове — полный беспорядок и непонимание, какого хрена он забыл на метеорологической станции. — Арсений... Арсений Сергеевич... — Шастун выдавливает из себя через силу и уже через мгновение видит на себе удивленный взгляд преподавателя. — я умер, да? и теперь мы всегда будем вместе? — умирать ты будешь в следующие несколько минут, понял? — с самым грозным видом встаёт со скамьи Попов и, держа в руках стакан, идёт прямым маршрутом к креслу, в которое уже успел провалиться студент сжавшимся очком. — боже, пожалуйста... пожалуйста, не бей меня, — у парня не оказывается сил элементарно поднять перед собой руки, поэтому он просто жалобно стонет, вынуждая Арсения остановиться в шаге от кресла и зависнуть с самым сочувствующим взглядом. Антону уже не так страшно, но всё ещё тревожно. — ты и сам прекрасно справляешься с причинением себе вреда, так что пожалею тебя, — вздыхает преподаватель и опускает глаза на стакан с водой в собственных руках. — у тебя был солнечный удар. ты меня так напугал, что я за несколько минут отпустил весь поток, притащил тебя сюда и уверил всех, что сам справлюсь с первой помощью. — пиздец. Шастун осматривает себя — помимо головы, мокрые марли лежат также на его запястьях, а мышцы во всём остальном теле неистово ноют, причиняя ему сильнейший дискомфорт. голова гудит, во рту пересохло, по грудной клетке теперь растекается чувство беспомощности, на щеках вылезает стыд красными пятнами. — не выражайся, мы всё ещё на учёбе, — фыркает Попов и с другого угла придвигает к креслу стул, чтобы сесть рядом. — так как ты себя чув... — какой же я тупой. теперь можешь ударить меня, я заслужил, — Антон отворачивает голову в противоположную сторону, вынуждая усталый вздох сорваться с губ Арсения. — всё нормально. солнечные удары — не новинка, каждый год со студентами случаются. — мне выпал шикарный шанс завязать отношения с собственным преподом, чуть ли не каждую ночь проводить у него, а не в ссанной общаге, но я всё равно постоянно что-то забываю, — по-настоящему канючит тот, совсем не вписываясь в рамки своего характера — как будто недавнее падение заменило бойкий характер парня на поведение беспомощной овечки. он становится слишком активным: морщит нос, с правого запястья случайно смахивает мокрую марлю и касается ладонью до той, что лежит на лбу, с желанием убрать влажный теплый сгусток ткани с себя. — я каждый раз что-нибудь забываю, хотя ты мне по восемьдесят раз за утро напоминаешь, что нужно взять. вчера полевой дневник, сегодня — кепка. а завтра что? голову забуду? — прекрати ныть на пустом месте, — Попов говорит по-преподавательски грозно и требовательно, какой прием на Антона уже давно не работает, из-за чего выражение его лица не меняется от слова совсем, но вот рука, протянувшаяся к парню, решает много — пальцами он касается подбородка парня и поворачивает к себе, приближаясь так, словно ни у одной души в ботаническом саду нет права зайти на метеостанцию. между их губами сантиметров десять. — Арсений Сергеевич, мы же всё ещё на учёбе... — Шастун мямлит и хочет попятиться назад, но взгляд — не голос, заставляет замереть и ждать действий Арсения. настроение преподавателя меняется в мгновение. — Антош, солнышко, — придерживая ладонью чужой подбородок, уже с улыбкой большим пальцем он гладит щеку парня, не поднимая глаз с его губ — сухие и до сих пор покусанные стрессом во время сессии. но такие манящие. — ты зря переживаешь. у тебя возраст такой, когда забываешь всё на свете. да, сегодня тебе внезапно стало плохо, но не забывай об опыте, полученном сейчас. какова теперь вероятность, что этот инцидент повторится? — процентов восемьдесят? — неловко шутит Антон. — значит, в следующий раз тебя кто-то другой вести, а потом и нести будет, — Попов усмехается и, когда парень тянется за быстрым поцелуем, останавливает его губы указательным пальцем: — обойдешься. — жестоко. я ведь мог умереть. — было бы очень грустно. — навалил жалости, — закатывает глаза Шастун и вдруг в руки получает стакан воды со словами: — меньше молодёжного слэнга. лучше выпей это, нужно восстановить водно-солевой баланс. даже когда на лице возлюбленного после первого глотка появляется уморительное желание выплюнуть подсоленную воду, тахикардия Попова и вылезающая испуганным взглядом тревожность никуда не деваются. он дёргается, когда тот начинает кашлять, и успокаивается, когда Антон смеётся из-за его реакции. — у тебя глаз дёргается, — замечает парень, думая, что это в какой-то мере забавно, но Арсению, напротив, становится не по себе, и он хмурится. наступает очередь Антона нежничать: тёплыми ладонями он обхватывает руку преподавателя и с мягкой улыбкой говорит: — со мной уже всё нормально, если ты по этому поводу так нервничаешь. просто голова теперь чутка гудит. до сих пор тошнит, но это только от солёной воды. — ты очень сильно меня напугал. вновь Антону становится стыдно, и он тут же краснеет, вертя головой: — я обещаю, что это последний раз, когда тебе приходится нянчить меня из-за моего состояния, — он подносит кисть Арсения к своим губам и нежно целует, затем перекладывая ладонь на собственную скулу и дожидаясь, когда расслабленная улыбка появится на его лице. — я буду внимательнее. больше не буду срывать тебе практику, хоть я и рад, что устроил всем выходной, — Антон пожимает плечами и начинает тихонько смеяться, видя в глазах напротив сплошное недовольство. — и носить на руках меня больше не придется. — то есть, когда мы раздеваемся прямо на пороге и ты запрыгиваешь на меня с ногами, тоже не н... — не успевает закончить Арсений, как теперь уже на его губы опускается палец Шастуна, и он полушепотом с нежным взглядом угрожает: — замолчи, — и вновь улыбается, заверяя: — зуб даю, что больше никаких происшествий на практиках. — попробую поверить тебе, — вздыхает Попов и, убирая с его лба марлю, касается губами лба, проверяя температуру: — горячий, как печка. я вызову нам такси до дома.

***

— ну что, все дошли? наконец дойдя до следующей остановки на маршруте, Арсений Сергеевич впервые за полчаса оборачивается к группе студентов и осматривает их. замученные начавшейся ещё пару дней назад межзональной практикой парни и тройка девушек, уже готовы сбросить рюкзаки и от бессилия упасть на землю, на колени. у самого преподавателя тоже не осталось ни на что сил, поэтому сейчас он отдаст команду бросить вещи и устроить привал... — мы Шастуна потеряли, — говорит один из парней, заканчивая разглядывать своих одногруппников. — ну, это база, — отзывается другой, и вся кучка начинает хихикать. внезапно из-за склона холма появляется второй руководитель и издалека кричит: — Арсений Сергеевич! Шастун в обмороке валяется, помощь нужна! и, кажется, он зуб себе выбил! — знал же, что клясться тогда было лишним, — Попов бубнит себе под нос и срывается с места, — сейчас помогу!