так теплее?

серёжа – как падающая звезда, наверное. как сириус, что с небосвода сорвался вниз, не выдерживая собственного сияния. тем, кто выше всех, больнее падать, а тем, кто ярче – страшнее в агонии потухать. серёжа изнутри горит вечным пламенем, поэтому перемены часто на ступеньках в слезах проводит – мыслей слишком много, непонятное одиночество горло душит, не хочется никому мешать, а уж тем более ване. бессмертных же такой красивый и популярный, зачем ему с шатеном возиться только потому, что подружились в младших классах? зачем они у пешкова дома сидят и смеются над подборками глупых вайнов? это не просто привычка, ведь ваня мог бы уже давно найти себе других друзей, если бы захотел. видимо, не хочет, если всё-таки находит пешкова, покрасневшим лицом уткнувшегося в колени, на пролете между третьим этажом и верхним, который на ремонте вечно и куда никого не пускают. – если звезды зажигают – значит – это кому-нибудь нужно? значит – кто-то хочет, чтобы они были? – устало улыбается ваня, цитируя маяковского, и руку на серёжино плечо мягко опускает. тот хлюпает носом и трёт глаза кулачками, поднимая голову, – пойдём, я тебя по всей школе искал, а ты тут сидишь. выше нос, орёл! пешков всхлипывает, но уже не от того, что сердце щемит, а от того, что, кажется, он – плевочек, но для русого – та самая жемчужина. ради плевочков не рыщут по закоулкам школьной лестничной клетки; плевочкам не пытаются дозвониться, пусть телефон и на беззвучном всегда и это гиблая затея; плевочков не утешают после потока глупых, бессмысленных слёз по пустякам и не одаривают взглядами, нежностью искрящими; плевочков не зовут гулять каждый день потому, что хочется, а не потому, что родители заставляют. ваня – мальчик нарасхват, но выбирает именно серёжу, искренней поддержкой и длинными пальцами выжигая на разуме пешкова узоры, как пирографом по дереву. ваня – каменная стена, такая твердая и шершавая, что до костей кожу продерешь, если попробуешь даже несильно ударить, а на ней и вмятины не останется, только бордовый мазок. но ваня нецелостный – ваня тоже себя одиноко чувствует, всё в себе пряча и не решаясь высказать то, что на сердце тяжким грузом лежит несколько лет; да что уж там, не решаясь даже притянуть к себе покрепче лишний раз, только бы себя не выдать. не может через слова и объятия передать, поэтому пытается разговаривать тем языком, которым умеет – языком защиты и заботы. но если у каждого по половине сердечка, можно же их как-то толстыми нитками крепко сшить, чтобы получилось одно, бьющееся и пылающее?

***

осенний ветер пробирает до мурашек, тем более серёжина куртка – совсем не по погоде, лёгкая слишком, как бумажная салфетка по ощущениям. да и намокает от обычной непогодицы она быстрее, чем кухонная губка во время мытья посуды, так и заболеть недолго. – вань, ты мне расскажешь, почему мы не могли пойти гулять в нормальную погоду, а не вечером в ливень? – это слишком просто. так неинтересно, – бессмертных руки суёт в свои просторные карманы, щурясь и разглядывая густые мглистые облака. – неинтересно? – пешков забавно ломает брови в непонимании и пытается поспевать за широким шагом русого, добавляя укоризненно, – а я вот не думал, что заболеть ангиной – это часть увлекательного приключения. – да не заболеем мы ничем, что ты, как ипохондрик, – ваня весело и беспечно улыбается, одну руку вынимая, чтобы крепко взять ладонь шатена в свою, – тебе что, никогда не хотелось полежать в луже? первый порыв – сказать, что, вообще-то, никогда не хотелось, даже мысли такой не возникало. но если в памяти покопаться, то можно же выловить детское желание побарахтаться в грязной дождевой воде с другом, брызгая друг на друга и пачкая одежду, за что от родителей потом обоим влетит. возразить не может, потому что это будет ложью, так что молча голову опускает и сжимает ванину ладонь чуть сильнее с лёгким румянцем – и от пробирающего до костей холода, и от приятного родного тепла, согревающего пятерню. серёжа – клубничное мороженое приторное, которое хочется не кусать, а подождать, пока подтает, и слизывать по капле, вкусом наслаждаясь. они за дома заходят, к безлюдному парку неторопливо направляясь, а дождь, на радость бессмертных и на страх пешкова, начинает целовать пыльный асфальт крупными каплями сильнее и отрывистее. серёжа подрагивает и ближе жмется, второй рукой за ванино предплечье цепляясь и перебирая ногами с ним вровень. на улице не тепло совсем, но друг шагает вперёд так уверенно, что эта уверенность и кареглазому передаётся с лихвой, помогая о пронизывающем ветре и стремительно краснеющей и немеющей коже на костяшках и щеках забыть. ваня шутит глупые шутки обо всем, что видит, заставляя серёжу подуспокоиться и захихикать. вокруг – темень, небо из грязно-голубого уже в почти аспидный перетекает, тучами застилая солнце и не давая ему отдать мальчикам хотя бы последние закатные лучи. тепло от него осенью всё равно мнимое, ведь не согревает ни капли, только светит пусто, оповещая людей, когда день, а когда ночь. подходящая для планов бессмертных лужа – достаточно большая, чтобы можно было измарать в ней себя с ног до головы – разливается в бетонной щели на дороге вдоль деревьев и лавочек. русый тянет друга в её сторону, а тот и не пытается пятиться – его судьба и так предрешена. ваня прямо на задницу бухается в дождевую воду, а серёжа рядом с ним присаживается, морщась. но ване этого недостаточно, он на спину ложится, пачкая светлые волосы, и пешков его примеру следует, потому что всегда хотелось. вот так вот, по-детски, будто они всё ещё в младшей школе. на небе нефть паточно разливается – парней теперь только неприятный жёлтый свет фонарей освещает, бликуя в темно-карих зрачках. вокруг – тишина и спокойствие, нарушаемые только завываниями осеннего ветра и изредка пролетающими мимо сухими кленовыми листьями. серёжу потрясывает, вода за шиворот затекает, в джинсы, контрастирует с разгорячённым телом, но он только на небо взгляд устремляет, иногда жмурясь от капель. они так несколько минут лежат и молчат, пока дождь уже не таким сильным становится. ваня резко поворачивается, частое дыхание ртом улавливая, и как никогда ещё крепко-крепко и жарко прижимает к себе продрогшего до костей пешкова, который так и не хочет признавать вслух, что замёрз в этой холодной луже – по асфальту струятся прозрачные ручейки, которые направляет в случайные стороны ослабевший ливень. серёжа в ответ несмело обнимает, и пусть бессмертных тоже промок, руки перестают мелко подрагивать. – так теплее? в ваниных объятиях, честное слово, теплее, чем в мамином вязанном крупными стежками свитере. – ты только для того меня в такую погоду потащил в луже лежать, чтобы вот так вот обниматься? – шепчет серёжа, утыкаясь носом в ванину грубую толстовку и коротко посмеиваясь. – может, и так, – серьёзно отвечает бессмертных, хватку ослабляя, – тебе неприятно? – нет, мне с тобой хорошо, но ты мог бы обнять меня и у меня дома?.. – я почему-то об этом не подумал, – озадаченно выдаёт русый, на что серёжа снова смеётся, уже громче, – эй, а что? мне надо было просто взять и прижать тебя к себе? и ещё сказать, что ты мне нравишься? я бы вообще полным идио– и замолкает резко, когда замедленно осознает, что сказал именно то, что было на уме, и именно то, что не решался озвучивать вслух. – молодец, отработал, зато я теперь полный идиот. – да, так и надо было, – серёжа голову поднимает и с интересом в болотные глаза заглядывает, ловя в них смятение, – правда, нравлюсь?.. – да... – растерянно отвечает ваня и жмурится от неожиданности, когда шатен ближе тянется и в губы чмокает. смешно брови хмурит, все так же глаз не открывая, а пешков уже увереннее снова чужих губ касается и неумело мягко целует, чувствуя, как пальцы бессмертных на его поясе сжимаются непроизвольно, и тот осторожно отвечает. серёжа отстраняется и обратно в ванину грудь утыкается, довольно прижимая поближе. ванины губы – крем-брюле, приятное карамельное послевкусие оставляющее. – может, домой пойдём? уже совсем темно, – бессмертных смущённо кивает, так и не понимая, было ли это порывом жалости к другу или чем-то другим, и приподнимается, а серёжа вместе с ним, пока с одежды вода стекает, – мама ругаться будет. – я скажу твоей маме, что это была моя идея и что я тебя заставил. вся вина на мне, тебя не за что ругать. – это сработает, ты нравишься моей маме, – молчит пару секунд, губы облизывая, пока ваня поднимается на ноги и за руку тянет шатена вверх, помогая тоже встать, – ну, и мне тоже. нравишься. давно, – пешков глаза отводит, наконец напрямую говоря, а у вани гора с плеч падает, а сердце даже с таких простых слов в пятки ухает. ваня – как солнце, наверное. как одинокое раскаленное небесное тело, что освещает путь, взамен заживо сгорая. но если сердечко рвано колотится, значит, он и не солнце вовсе, а обычный живой человек. если родной мальчик с каштановыми волосами рядом идёт, со скромной улыбкой крепко сжимая ладонь, – то бессмертных и не должен больше держать все в себе в ожидании взрыва. а если губы помнят чужие, пока в разуме ласковый шёпот – то они больше не должны быть одинокими.