повесть о постыдных секретах

кисаки ненавидит серые растянутые спортивки ханмы. не просто так, на это есть своя специфическая причина, осознав которую тетте стало сложно не то что находиться с другом, а просто периодически смотреть на него. ебаные штаны помогли ему понять, что он научился зацикливаться на двух вещах одновременно. кисаки хочет врезать самому себе каждый раз, когда глаза непроизвольно с лица ханмы мажут вниз, огибая бугорок паховой кости. он мысленно избивает себя каждый раз, когда в компании с шуджи он буквально неосознанно впивается взглядом в его обтянутый тканью пах и, кажется, сидит в полнейшем отрубе, не видя и не слыша ничего перед собой. кажется, в эти моменты он просто перестаёт думать. ему стыдно ловить себя на подобном. они друзья. он влюблен в хинату, по крайней мере так было с самого начала. пора прекратить пялиться на пах ханмы и всерьёз заняться делами. кисаки выгодно самого себя убеждать в том, что его друг ничего не замечает. или из вежливости не спрашивает о том, на что тетта не готов ответить. ханма безумен и совершенно лишён чувства меры. кисаки не понять, откуда в шуджи желание какой-то постоянной опасности и драйва. он скучает по дракам, страдает от того, что не переломал кому-то в замесе пару костей. тетта без заззрения совести считает компаньона ёбнутым. и этот человек заставляет его испытывать внутреннюю борьбу двух желаний: пару раз ударить его по печени или опуститься на колени между его ног. подобный диссонанс всерьёз отбирает у тетты много свободного времени. кисаки периодически отрубает от размышлений о возможном опыте своего друга. все прочие посторонние дела и накопленные проблемы моментально отодвинуты на второй план. он сидит за письменным столом, впившись взглядом в стену, и всерьёз думает о том, трахается ли его лучший друг. «в какой момент дошло до такого пиздеца?» «ему нравятся девушки или парни? может быть, он бисексуален и ему без разницы? он больше доминант или сабмиссив? или зависит от конкретной ситуации? у него есть какие-нибудь непростительные фетиши?» весь мир как будто становится не так значителен, когда кисаки сидит и пытается представить ханму во всех компрометирующих ситуациях. «почему я просто не могу от этого отвязаться?!» ебаные серые спортивки. будь его воля, он бы их уничтожил. ебаный ханма, который чувствует себя настолько комфортно рядом с ним, что ничего не стесняется. ебаный кисаки, измученный недотрахом. что бы ни произошло в его жизни, даже если завтра на землю упадёт астероид, он никогда не станет дрочить на своего лучшего друга. ханма спустя несколько лет их тесного общения уже без заззрения совести заваливается в его квартиру. тетте просто не хочется тратить усилия, чтобы его выгнать. к тому же, шуджи вполне может быть приятным гостем ровно до момента, пока не откроет рот. — сделай лицо попроще, не рад меня видеть? — обиженно протягивает ханма, аккуратно переступая через порог и до щелчка захлопывая дверь. кисаки надеется, что он не заметил его дернувшийся взгляд от глаз до спортивок и обратно. «тебя-то рад видеть, его бы блять глаза мои не видели!» его будто бы магнитом тянет, тетта мысленно смакует промелькнувшую на мгновение мысль, в которой он медленно опускается на колени и прижимается губами к ханмовскому паху, ведёт языком по линии шва к резинке и закусывает ткань. кисаки хочется немедленно сбежать отсюда и скрыть свой позор: его член неожиданно дёрнулся лишь от одной подобной мысли. «успокойся, пожалуйста, блять» они всегда, когда ханма приходит к нему в гости, сидят на балконе. только здесь кисаки разрешает курить, нигде больше в своей квартире. по просьбе шуджи передаёт ему пепельницу и вдруг сталкивается с его пальцами своей рукой. они тёплые. по ладони кисаки проходится поток обжигающих искр, и он внутренне шипит на самого себя. порой ему кажется, что пристальный взгляд ханмы видит его насквозь. в таком случае он прекрасно знает о каждой влажной фантазии тетты о нём. «какой же ты блядский извращенец» мозг, как будто издеваясь над ним, вовремя подсовывает ему новые образы. поймав себя на мысли, как мог бы отсасывать богу смерти на этом же балконе, стоя на коленях, подгоняемый его рукой с преступлением, кисаки бросает в крупную дрожь, и он прижимает одно колено к груди, чтобы образовать складки одежды ровно на уровне его вставшего члена. — всё хорошо? — спрашивает ханма, затягиваясь. тетту лихорадит. как он может быть настолько спокоен? «да, всё вполне себе прекрасно, если бы мой недотрах не подталкивал меня к тебе и если бы мой блядский член не стоял только от того, что ты находишься буквально в метре от меня!» кисаки уже окончательно готов забыть о чувстве собственного достоинства. возможно, в пиво, которое принёс шуджи, намешана какая-то дурь. возможно, у него галлюцинации из-за того, что давно не курил. а может быть, ему просто хочется, чтобы его выебал его лучший друг. за всё время внутренней борьбы с желанием облизать взглядом — и не только взглядом — пах ханмы кисаки о хинате ни разу не вспомнил. он вдруг чувствует себя невероятно жалким. — кисаки? кисаки? блять, тетта, приди в себя, — перед его глазами всё расплывается, он видит лишь растрепанные волосы ханмы, качающуюся цепочку в его левом ухе и сигарету в зубах. шуджи щёлкает пальцами у его глаз в попытке привести его в чувство. лучше бы с таким же рвением отшлёпал его бедра, пока вбивает его беспомощное тело в кровать. — да что с тобой происходит? не пугай меня, зараза. ты выхлестал бутылку пива в одно лицо и тут же захмелел. чем ещё планируешь удивлять? кисаки пришлось закусить щеку изнутри, чтобы не признаться в том, что у него охуительно большой список того, что могло бы его удивить. начиная ровно с того, что тетте буквально необходимо ему отсосать. — не прикасайся ко мне, — у кисаки голова идёт кругом, чудом державшаяся между двумя пальцами сигарета с глухим звуком падает на пол. «пожалуйста, убери от меня свои руки, иначе я не ручаюсь за себя…» — ты не понял меня? блять, я же говорю, не трогай… — да прекратишь ты истерику?! — ханма встряхивает его за плечи, кисаки смотрит в его глаза напротив и вдруг понимает, что видит в них целый мир. такие красивые… складки на штанах тетты разглаживаются, и он совершенно по-блядски краснеет, упрямо продолжая смотреть ханме прямо в глаза. как будто так и должно быть. кисаки даже не предполагал, что может быть настолько невозмутимым. нахуй всё. пусть к чёрту идёт. тетта облизывает нижнюю губу и прихватывает зубами, фактически бросая ханме вызов. и он его принимает. как будто могло быть иначе. бог смерти всегда невероятно азартен. это даже не назвать поцелуем, скорее удар зубами о зубы. кисаки на секунду отстраняется, чтобы взять лицо шуджи в ладони. целует уже более аккуратно, позволяет ханме пропустить язык в свой рот через зубы. влажно. жарко. со стуком крови в ушах. тетта впервые старается ничего не анализировать. он делает ровно то, что хочет. «точнее, то, что хочешь ты, чёртов ублюдок, » — кисаки вспоминает о налитом кровью члене под тканью его пижамных штанов. — переместимся? — ханма отрывается первым, — тебе будет неудобно стоять на коленях на деревянном полу. только такой человек, как шуджи, может сказать в настолько интимный момент нечто подобное. — только ты мог выкинуть такую хуйню, — пьяно усмехается кисаки, перебирая его волосы на затылке. тетта едва успевает вдохнуть, когда его впечатывают спиной в стену. ему душно. слетевший с катушек ханма влажно целует его лицо и шею, параллельно спуская его маленькие домашние шорты, пока они не падают с колен им в ноги. горячо. жарко. кисаки почти задыхается. шуджи жадно высасывает из его лёгких воздух, кусает мокрый язык и сжимает пластичное тонкое тело. предэякулят размазывается тонкой полоской по футболке парня, силой вдавливавшего его в стену. кисаки тянет его волосы, хватает губами воздух и жмурится. вопит глубоко внутри себя, как он хочет, чтобы всё это было взаправду. он чувствует колом стоящий член партнёра через мягкую ткань. тетта дразнится, пытается попасть по бугру на штанах ханмы из раза в раз. — ты довыебываешься, — хрипит бог смерти ему в лицо, цветной радужки в его глазах не осталось. они глубоко чёрные. кисаки в момент осознает, что сделал бы для этого человека абсолютно всё. ему всё равно на свой план, вспомнит о совести позже. она обрушится на него чуть позже. кисаки хочет наиграться с ханмой сполна. — уж постараюсь, — шуджи упирается лбом в стену на уровне головы парня, чувствуя на своём члене чужие пальцы. кисаки сквозь ткань хватает его в кольцо из двух пальцев. ведёт открытой ладошкой, создаёт максимальное трение. списать на алкоголь свои действия он не сможет, да и не собирается. — хочешь знать, сколько раз я мечтал уничтожить нахуй эти спортивки? изорвать их в клочья или сжечь до тла? бесчисленное количество раз. уж прости, но сегодня я сделаю то, что хочу. опусти меня на пол. когда его ступни чувствуют ламинат, кисаки на долю секунды опешивает. «я правда способен это сделать?» не даёт заднюю, сохраняя своё фирменное выражение лица, медленно опускается на колени. толкает шуджи к стене и тянет его спортивки вниз. твою. мать. блять. ханма сцепляет зубы и хватает его за волосы, когда чувствует его горячий язык. он не будет сильно толкать к себе его голову. шуджи, покрытый румянцем и испариной, практически молется «прошу, аккуратно, только не блюй» — тише-тише, спокойно, не нужно сразу до конца. делай, как комфортно, — ханме сложно поверить в то, что это происходит именно с ним. пальцы гладят затылок кисаки, пока он размеренно, в одном темпе пытается поймать нужный ритм. ханме усилием воли удалось не сжать волосы кисаки настолько, чтобы вырвать с корнем, когда тетта на выдохе взял до конца, вжимаясь носом ему в пах. — блять, что же ты творишь, скотина, — шуджи отстраняет от себя ошалевшего парня. кисаки давится, но пытается схватить возвышающегося парня за руку. — ну ты и сволочь, я чуть не кончил. — буду знать, что трёх минут тебе вполне хватит, — тетта поднимает бровь и вызывающе скалится. ханма реагирует мгновенно. поднимает сидящего в ногах парня под мышки и впечатывает его в стену, лицом. из-за спины смотрит на бога смерти, который дрожащими пальцами растягивает презерватив. — нихуя себе, даже резинку взял? я абсолютно чист, если вдруг ты решил этим обеспокоиться. — ты еблан? это чтобы из тебя потом по ногам в три ручья не текло. кисаки скользит всем телом вверх от первого толчка и выстанывает «блять, наконец-то» у него глаза закатываются, он бьётся иногда головой о стену, пытаясь привыкнуть к бешеному темпу ханмы. он не сможет воспринимать его как просто друга. «он просто друг, который трахает меня до блядских звёзд в глазах» у него не хватает голоса даже на то, чтобы стонать. из горла выходит только что-то похожее на хрип. ханма надавливает на его спину, вынуждает чуть прогнуться, больно бьёт по ягодицам и сжимает пальцы кольцом на стоящем члене тетты. кисаки плачет от счастья, скребет ногтями по стене, пытается ухватиться хоть за что-то. ему кажется, что ноги скоро подломятся и он упадёт. шуджи отрывает его от пола. несёт до ближайшего дивана и втыкает кисаки в него лицом. тетта думает, что его затрахают до потери сознания. он уже теряет связь с происходящем. весь мир сжимается до одного человека, который сейчас держит его за задницу. кисаки хочет сделать для ханмы что угодно. — ты ахуеть как прекрасно выглядишь сейчас, — у кисаки сворачиваются внутренности, когда он слышит, как ханма способен стонать. он бы хотел поймать и запечатать этот звук в банке, чтобы слышать его снова и снова, — давай же, тетта. будь хорошим мальчиком. постарайся для меня. кончи от того, как тебя трахает твой лучший друг. ну же, солнце, — ведёт языком по влажной шее тетты и почти касается губами покрасневшего уха, — давай. тетта погружается в оргазм со сдавленным криком, перетекающим в хрип. слезы моментом вырываются из глаз, мир превращается в белое бессмысленное пятно. кисаки слепнет от полноты собственных ощущений. ему кажется, что он сейчас умрёт. он засыпает очень скоро, прижавшись к мокрой футболке ханмы щекой. шуджи не знает, что ему делать дальше. эпоха их дружбы закончена. «ты был великолепен, мой мальчик»