На один лад

Кто не любит солнечное воскресное утро в июле? Вопрос риторический. Вот, например, Сережа Пешков любит ужасно, но ровно до момента, когда начинает трезвонить будильник на семь часов утра и приходится вылезать из-под теплого одеяла. Ветерок с приоткрытого окна заставляет привычно поежиться от мурашек по всему телу. Несмотря на дневную жару, за ночь температура забывает про лето и погружает улицы в почти знойную осень. В душе та еще песня, если воду не перекрыли — праздник, но зачастую Сережа еще около пяти минут не решается окатить лицо, ведь вода жгуче-ледяная. В Сережины представления об утренних процедурах Козаков вовремя внес свою лепту, но в корне изменить парня, конечно, не получилось. Пешков до сих пор теряется в догадках, откуда столько сил и времени по утрам делать зарядку, а уж тем более завтракать, ведь для него утро проходит совсем по-другому. Часы отбивают семь часов тридцать минут, и Сережа спешно, только по наитию не врезавшись в стену, выбегает из комнаты. Вадя на другом конце помещения тяжко перевел дыхание — не опять, а снова. Музыкальный колледж Санкт-Петербурга — величавое здание в пару-тройку этажей, где все поголовно слушают Моцарта и пропишут пару коронных за незнание исполнений Шуберта. Только кого или чего там забыл Сережа Пешков, что не может взять баррэ уже на протяжении года, – вопрос еще тот. Высокие потолки и просторные помещения контрастируют с маленькими коридорчиками или самыми обычными кабинетами для дополнительных занятий в дальнем корпусе, где непонятно что, непонятно зачем. Впрочем-то, никто не жалуется. Спешным шагом пересекая один из таких узких коридорчиков до небольшого кабинета препода по гитаре, Сережа в попыхах поправляет лямки чехла и наваливается на дверь – по всей видимости закрытую, раз выдержала. Пешков в недоумении дергает пару раз ручку и, чтобы наверняка, разглядывает щель в районе замка — закрыто. — Долго ты еще будешь дверь терроризировать, м? — исследования прервал голос где-то сверху с явным сарказмом. Бессмертных улыбнулся, самодовольно, пристально разглядывая трогательно-виноватого Пешкова, что, будь псиной, поджал бы хвост и неловко тявкнул. Хотя для Вани особого смысла наличие псиного хвоста не имеет, а вот ошейник Пешковский с побрякушкой какой-то на колечке, очень даже мил. Сережа в ответ натянуто улыбнулся, окидывая юношу с точно такой же гитарой за спиной неловким взглядом. — Вообще-то, уже собирался заканчивать, — напыщенно заявил Пешков, — а у тебя вот, галстук развязан. Давно от Алексея Александровича втык не получал? Как-то удивленно-невинно Ваня оглянул сокурсника, заприметив на товарище, в общем-то, полное отсутствие аксессуара. Бессмертных схватился за кончик пестрого красного галстука, неуклюже перебирая одними только пальцами ткань, снова стало неловко. Вспомнилось, как терпеливо Сережа поучал завязывать эту дрянь взамен на помочь с домашкой, чисто символически, конечно, однако Ваня все еще не понял всей сверхтехнологии. Бессмертных попытался выразить недовольство хоть как-то, что это неэтично, вот так с порога указывать на недостатки, но замолчал на полуслове, когда Сережа, не дожидаясь неуклюже-грубого ответа, схватился за алую ленту и принялся перевязывать чужой галстук. Пешков это делает всегда аккуратно, без раздражения, не как Алексей Александрович, там затянет, там проденет и за уголок бережно потянет, чтобы не придушить ненароком, а вот Алексей ненавистный Александрович... У Вани порой после этих поучительных завязываний вся шея красная. В завершение Сережа приглаживает галстук к груди и любуется выполненной работой. Ничего такого вроде, а вокруг все затихло и только шелест листьев из приоткрытых окон нарушает гармонию. Ване доселе не ясно, от чего что-то внутри проваливается глубоко понизь ребер, ведь Сережа точно такой же, как и все: в белой рубашке, бежевой жилетке, но в синих шортах, а не строгих брюках и без галстука. Как все, но хороший такой, просто до безумия. — Ну вот и все, на бой с баррэ можно успешно ступать. Кстати, про баррэ, все-таки препод-то где? — Сережа оглянулся по сторонам, серьезно призадумался на вопросительный взгляд Бессмертных и хлопнул себя ладонью по лбу. Ну конечно! Двадцать минут девятого! Пешков уже себя не помнит, когда бы не приходил раньше времени, а будильник все равно не переводит, потому что и без будильника, как ненормальный, вскакивает утром пораньше. Ваня демонстративно покрутил в руках связку из парочки ключей, и мальчики, наконец-то, ввалились в душный кабинет, где с небольшим пять мест для учащихся и учительский стол — сразу видно, дополнительные занятия здесь явно не ходовой товар. Ваня, как только сел за парту, сразу уткнулся в мобильник, со всем интересом перебирая какие-то статейки в интернете. В свете солнечных лучей, откинувшись на спинку стула, Ваня выглядит терзающе-легко — со своим очарованием. Светло-русые пряди на свету почти светятся и Сережа позволил себе слабину залюбоваться таким Ваней, бросая короткие взгляды на бледную шею с еле-заметной татуировкой книжки под линией челюсти, а губы, губы нежно-розовые и, видно, с каким-то блеском. На тему вкуса этого блеска Пешков тоже позволил себе призадуматься. Еще пару минут двоякая обстановка сдавливает стенами, а гробовая тишина оседает пылью на партах и струнах гитар на стене, но голос, точнее аккуратный шепот Пешкова разбавил тишину: — Вань, помоги с восьмеркой, меня ж препод убьет. — И так на протяжении полугода. Нет, не одна только восьмерка, Ваня с удовольствием помогает и с другими важными элементами, но идет все по одному сценарию. Не согласиться Бессмертных не мог, а Сережа предварительно отодвинул стулья подальше от парты чтобы поставить друг напротив друга, объясняясь: "Так удобнее". Но все Сережины приготовления резко прервались смятой бумажкой в клеточку у ножки парты. Любопытство сильнее совести, а у Сережи так вообще вторая напрочь отсутствует. Заинтересовавшись плодом чьих-то переписок, Пешков потянулся к огрызку бумаги со всем рвением, но любопытному на днях оторвали нос в дверях: Ваня, хорошенько схватившись за раскрасневшееся Сережино ухо, заставил посмотреть в глаза и звонко щелкнул по носу, как бы с вопросом "мало тебе было в прошлый раз?". А Сереже мало не было, ну кто ж виноват, что Пешков язык за зубами совсем не держит? — Ну что не так-то? — Вдруг нахмурившись, воскликнул Сережа, хотя, к своему огорчению, понимает, что Ваня прав. Неприятно просто, потому что правда глаза колет, Сереже просто жизненно необходимо, чтобы Ваня был не прав, увидеть его глупую физиономию, словив на ошибке. — А ты будто не знаешь, ветренный наш. — Ответил Бессмертных и самодовольно добавил, — Язык как помело. Пешков поежился, позаглядывал на профили композиторов на стенах и, не в силах что-то ответить, плюхнулся на стул, закинув ногу на ногу. Как-то даже вдвойне обидно стало. Ваня только усмехнулся с того, как манерно парень выдержал паузу и перевел дыхание, негласно соглашаясь со своим поражением. Ваня уселся рядом. К просьбам Бессмертных относится со всей ответственностью, трепетом и желанием прикрыть Сережину задницу в глазах преподов, ведь "он способный, но ленивый, правда". А Сережа? Сережи тут уже и нет, он тут только физически. У Серёжи хаос в голове запылал красным, как маки на клумбе колледжа, как та табличка "выход" над дверьми аварийного. Мысли рассыпались на междометия — Ваня правда красивый, когда струны перебирает и монотонным голосом терпеливо вещает что-то очень важное; красивый, даже когда сутулится из-за того, что в аккордах запутался. Ваня разный: Ваня внушает страх, когда смотрит сверху-вниз и отчитывает за ошибки, но мило смущается, когда просит прощения; Ваня — отторжение, непринятие и нездоровое притяжение в одном, как антидепрессант с книгой побочек. Сердце кровью обливается. Ваня разный, но одинаково привлекательный во всем. "Красивый, очаровательный, превосходный" эхом перечеркнуло все мысли, и даже пейзаж утреннего Питера позади скучен в сравнении. Ваня звонко защёлкал пальцами перед лицом, Пешков встрепенулся, и мысли собрались воедино – что-что, а восьмерку Сережа вообще-то тренировать даже не начинал. Юноши созвучно прошлись по струнам и воцарилось неестественное спокойствие. После нескольких бесплодных попыток Сереже захотелось провалиться под землю, это желание каждый раз мучительно вынуждало больше никогда не касаться гитары, раствориться в тишине и уйти по вентиляционным трубам по-английски. От отчаяния Бессмертных вновь путает струны, а Пешков скользит подушечкой пальца о первую, самую тонкую, поджимая колени и шипя что-то невнятное в руку. Ранка медленно начала кровоточить и тягуче ныть, страх поднять глаза за собственную оплошность подоспел быстрее, чем глаза предательски заслезились от скорее резкой, чем сильной боли. Играть дальше, даже при всем усилии уже не получалось. Сережа перевел дыхание, старательно укладывая в голове ряд мыслей, чтобы не начать позорно заикаться, но тяжелый выдох где-то сверху оставил двоякое впечатление, от чего вдруг страшно защипало в носу, еще сильнее, чем прежде. — Все плохо? — Сережа еще раз сморгнул влагу с глаз, прежде чем поднять взгляд на Ваню, грозного и растроганного одновременно. — Ну, Сереж, я вообще не вижу прогресса, сдашь на "тройку", может, уговорю тебе "четыре" влепить, — совсем уж устало Ваня опустил взгляд на кафельный пол, впечатавшись щекой на корпус акустики. Безысходность одолела слишком, слишком неожиданно. — Нет! — Вдруг заканючил Пешков. Гитара, отставленная к парте, опасно качнулась и под звон дребезжащих струн Сережа выпалил на одном дыхании: — Мне еще одна тройка в зачетке не сдалась, а ты... А ты сам вызвался мне помогать! А потом... остановился как вкопанный, глотая вязкую слюну и подступивший к горлу ком. Сережа импульсивный, своевольный и не разбирает, что говорит в порыве, не учитывая последствий, а уж тем более чужих чувств. Ваня знает. Импульсивная натура псинки, нервно дергающей хвостом Бессмертных не более чем завораживает, ведь, в конце-концов Сережа стыдливо поджимает хвост. Тишь. Дыхание на секунду синхронно затихло, а Сережа, стушевавшись, тяжело выдохнул и отвел взгляд не в состоянии налаживать зрительный контакт, но опустился ближе, уже лицом к лицу. У Вани в груди все защекотало от ощущения дыхания так близко и теплых пальцев на щеках, все-таки касания у Пешкова почти бархатные. — Заебал ты меня, давай восьмерку уже, это, учи меня, короче. Ване лицо обдало жаром, уши запламенели, а пальцы неугомонно задрожали: скулу обожгло, как от настоящей пощечины, но Сережа лишь аккуратно прихлопнул отставив невесомый поцелуй с ладони в качестве извинения. Бессмертных бесконтрольно что-то прошептал, заметался, страшно смутившись. Тренировать "восьмерку" пришлось недолго, уже через десять минут по спине прошелся холодок и из приоткрывшейся двери послышался смущенный кашель преподавателя. Но в конце-то концов измученный нравоучениями "а что бы ты без Бессмертных делал" Сережа смог на отвали получить заветную четверку. 12:01 Неподалеку от аудитории по вокалу в светлом коридоре уже весьма утомленный Вадя чертыхается на горделивого Сережу, что с разбегу залетает на подоконник с улыбкой во все тридцать. Но хотел было Вадя спросить, чего это Пешков такой веселый, как тот быстро утих, заприметив неподалеку Куданову, девочку из параллели: отсел чуть левее, прячась за Вадей как за китайской стеной и уставился пристальным взглядом из-за плеча куда-то мимо всей толпы. Такое Сережино поведение не впервой, и Козаков тихо усмехается своим же мыслям. Пешков все губы искусал от несправедливости. С самой первой секунды Сережа был готов боготворить и проклинать день, когда поступил сквозь боль и слезы, когда впервые увидел Ваню. Как сейчас помнится, что Бессмертных сидел на краю парты именно первого ряда и задумчиво грыз ручку рядом с Сашей Петровым, пока этот самый Саша задорно рассказывал, видимо, о чем-то, что Сережу совсем не впечатлило, ведь забылось, а вот ручка Ванина — нет. Тогда мимолетное восхищение для Сережи промелькнуло просто эмоцией, короткой мыслью "красивый". Но хватило и одного вечера после занятий, чтобы понять: Ваня показался произведением искусства. Да и сейчас кажется, просто... Чуть более недосягаем, чем тогда, ведь Даша, все та же девочка из параллели, невысокого роста, красивая, почти кукла и Ваня с ней больше смотрится. Сразу окатила мысль: "Наверное, ему такие нравятся". И от осознания передернуло, снова ужалила злоба и ревность. Сережа с подоконника все смотрит-разглядывает Дашины совсем девчачьи маленькие ладошки и бледную-бледную кожу. У Серёжи явно не такие ладони, глаза, кожа, рост – все не то. Пешков даже выставил перед собой руки, разглядывая ладони и, как бы сравнивая, убедился — точно не такие. Ваня улыбается девушке так, как не улыбается на репетиции, отдает коробочку с обедом с такой нежностью, с какой не перебирает струны на классике. От сиюминутной сцены стало так ревностно, так обидно и злостно, что аж скулы свело, Ваде ли это не заметить.

***

Большая перемена, как обычно, — шумная, слышны ругань и чей-то звонкий смех; особенно яркие лучи солнца пробиваются сквозь листву пришкольных деревьев и ползут по однотонным бежевым стенам, после чего оседают в трещинах. Порыв теплого ветра окатил мурашками с приоткрытого окна, Сережа поежился. Прошло уже несколько часов, целая пара все-таки, а Пешков так и не заговорил, все валяется на подоконнике в попытках задремать, укутавшись в жилетку всеми возможными способами, но сон все никак не идет. Как тут уснуть? Собственные мысли навязчиво лезут в голову, а мысль об отданном из рук Вани прямиком в руки Кудановой обеде и той улыбке закружилась словно юла. Как бы Сережа ни старался, стереть эту картинку перед глазами все никак не получалось. Неловко – перед Ваней, перед собой. Если отбросить всякие отговорки, Пешков буквально ревнует. Вот ему от себя и тошно! Пешков зажмурился и резко раскрыл веки: от шума в голове стало неумолимо колотить в висках. Противно, ужасно, обидно! Спохватившись, юноша резко уселся, подбирая под себя обе ноги, да с такой печальной гримасой, что Ваде даже неловко стало от своего присутствия. — Сука, Куданова! — в миг воцарился относительный покой, а несколько пар глаз буквально просверлили дыру в до ушей красном Сереже. Вадя, лежа на боку, задыхается от смеха, периодически подглядывает на оцепеневшего Сережу и заливается по новой, обессилено стуча по подоконнику. Все это вышло совершенно случайно, совершенно не специально! Но Сережа вдруг почувствовал себя очень неловко от происходившего, произошедшего и происходящего. Девочки в дверном проеме сто восемьдесят девятой аудитории звонко посмеялись, а у соседней только тихо пошушукались. Никто вмешиваться не стал. — Ну и что тебе Куданова-то сделала? — по-дружески поинтересовался Вадя, продолжая улыбаться придурковато, но Сережа так поэтично выдохнул, со всей своей грустью, что Козаков тут же пожалел о своем поведении минутой ранее. — Ты не понимаешь. Чтобы Ваня… И… И Даша эта! Это ж бред несусветный. Не подходят они друг другу! Она тупая, как пробка, а Ваня… — Пешков выдержал паузу, не в силах подобрать слова, — Ты понял. Вадим обомлел и заметался в поисках, что ответить, но лишь пожал плечами. Все-таки Козакову такой великой любви не понять. Пешков поежился, взглянув на лицо друга, и даже он в глазах юноши глядит с порицанием, будто все потерянно. Сережа обиженно шмыгнул носом и еле сдержал слезы, губы предательски задрожали, — Ну может чуточку и сочетаются… — Уезжает Ваня на неделе.

"Вот так просто?"

На паре Пешков старается говорить спокойно, но спотыкается на полуслове, а в голове звенят множество голосов. Под конец дня ноги уже не держат и становятся ватными: там споткнется, здесь упадет. Недавняя новость совсем не утешает, а Ваня просит помочь забрать купленные им струны, оставленную спортивную одежду и несколько тетрадей из кладовой.

"Видимо, точно уезжает"

Когда за окном уже начало смеркаться, десятки голосов вечернего Питера стали больно сильно оглушать весельем, а Пешков только-только сел в метро по направлению станции "Мариинский театр". В транспорте на удивление тихо, даже умиротворенно, а за окном толпы людей суетятся: что-то происходит, что-то случается, и в этом безумном ажиотаже ожидания чего-то, что должно случится, остается только задохнуться внутренней тишиной и самоненавистью. Сережа пытается: пытается представить другой день, другой час, но все варианты отлетают к чертям, а ненависть прожигает вены. Сережа захлебнулся. Сама судьба дала шанс проститься полюбовно, когда Ваня прямо с книгами свалился в этой злосчастной подсобке, но Сереже не хватило смелости даже на "случайный", мимолетный поцелуй. Как в слащавых романах. Кажется, Сережа мог, когда-то, но точно не сейчас; кажется, целую вечность назад мог, а сейчас просто струсил. Ведь он уже простился, хоть еще и не вконец.

***

На следующий день, совсем не лучший — среда, да еще и пять пар, Сережа уже не надеялся как-то остаться наедине и сказать все, что не сказал прежде, ведь в среду и дополнительных нет, и дел непочатый край для каждого студента. А, как оказалось позже, Ваня вовсе не явился на учебу. Вскоре приезжает комиссия, и с самой первой пары Пешков был завален делами "туда отнеси, здесь принеси и вот тут убери" – в общем, по мелочи, если б не дежурство. Да и, честно говоря, дежурство было бы не таким тягостным, если бы не Коломиец. Денис – скрипач хороший, спору нет, но Сережа испытывает испанский стыд, когда находится ближе, чем на три километра с этой концентрацией чистого кринжа. Уже спустя пятнадцать минут хождения по кабинетам Пешков мечтает заткнуть кое-что на уровне ста девяноста сантиметров — болтливую пасть Дениса, а также набить ебало составителю расписания – как пар, так и дежурства. Очередной рассказ компаньона по дежурству не кажется шибко познавательным, настолько, что Пешков уже зазевался перебирать книжки в библиотекарском шкафу. Работа одна, а с Ваней всяко интереснее, чем с бывшим. В пересчете книг не хватило одного единого-единственного сборника стихов Цветаевой, именно того, что Ваня бережно хранил дома и через силу пожертвовал в общественную библиотеку колледжа. Именно того, что Ваня, вечерами занятый проектами, перечитывал в перерывах. Пешков опустился на колени и увидел, что на полке за дверцами нижнего ящика лежал недостающий седьмой том. Его Ваня ненароком припрятал, когда они с Сережей в очередное дежурство пересчитывали книги, и именно тогда Бессмертных впервые прочел "Они и мы". Именно тогда Сережа навсегда отложил в памяти строки: Мы же детски боимся страданий И умеем лишь плакать, любя...

Сережа выдержал паузу и выдохнул совсем печально, перебивая рассказ Коломийца звуками падающих с самой верхушки шкафа книг. — Я же говорил тебе, меньше языком чеши, больше работай, — недовольно пробурчал Сережа уже в кабинете медсестры, со льдом на макушке. А время уж близилось к обеду, и перемена к своей середине. Сережа только отыскал в толпе Вадю. Набравшись смелости и сил, оба зашагали в сторону буфета, который так и кишит народом — студенты, как тараканы, слетелись в одно место. Пешков героически смешался с толпой в очереди, сократив свои мучения на пару десятков минут. Где-то из толпы, спустя четверть минуты, отыскался Вадя – довольный, что аж глаза заискрились, однако радостному повествованию помешал Денис, что сел рядом, даже не поинтересовавшись, можно ли, но гнать Коломийца никто особо не торопился. Впервые в жизни Сережа не рад долгожданному обеду, а от лучистого солнца плавится даже кисель, из густой жижи превращаясь в воду. Сережа замкнулся, отрешенность в связи с отъездом Бессмертных сказывалась на всем: он плохо спал, разговоры не особо интересовали с самого начала дня, о чём предвещало "не сейчас" в сторону Вади утром, а кусок в горло и вовсе не лезет. — Парни, я вам по секрету скажу, — первым тишину нарушил Козаков. Оглянувшись по сторонам, Вадя заговорщически нахмурил брови и прикрыл губы ладонью, словно это спасет от лишних ушей. — У нас завтра у всего третьего курса отменили пары, в честь чего – не знаю, но расписание уже сняли. — Что? — сухо спросил Сережа, ведь по-настоящему испугался, и земля ушла из-под ног: неясно, когда Ваня там уедет, а завтра еще и четверг, еще и пары отменили! — Что-что? Пары, я говорю, отменили, — со свистом прошептал Вадя, — но ты, Серег, однозначно здесь еще явишься, дополнительные никто не отменял. — С каким-то сочувствием или досадой Козаков похлопал Пешкова по плечу, когда тот поперхнулся. — Эх, жаль, ребят, правда жаль, я пойду, надо переварить грусть, досаду и обиду, — а у самого как груз с плеч и камень с души свалился, но рожицу с несоизмеримой грустью покорчить надо. Пешков даже не улыбнулся, а меланхолично встал из-за стола со своей кружкой киселя и тарелкой слипшихся макарон. Так быстро Сережа не бегал даже с низкого старта, как в попытках догнать Алексея Александровича из кабинета в кабинет, из коридора в коридор, но уловить в промежутках меж парами репетитора все никак не удавалось, зато на Куданову наткнулся. "Какой ужас" — Брезгливо выдал Пешков. То, что Ваня не пропустит последние дополнительные, Сережа понял еще днем, поэтому смириться с отсутствием какого-либо будущего с Бессмертных стало чуть легче, ведь мысль о возможности попрощаться нормально греет где-то за косточками ребер. Однако вернулся Сережа вновь под ночь, только уже не из-за того, что уснул в маршрутке, а потому что пошел пешком, еще и окольными путями через закоулки. Ни желания, ни сил что-либо решать уже не было. По-хорошему бы вообще забыть и про Ваню, и про дополнительные, чтобы завтра не прийти, понять, что, вообще-то и без Бессмертных самодостаточен. Только мозгом Сережа понимает, что обычное "я такой-сякой и без него" никак не успокоит, им надо хотя бы попрощаться. С тоской и отвратительным чувством бесполезности, мучимый за то, что сам все и упустил, Сережа уснул только под утро, уставший от паники, самоубеждений и надежд.

***

По утру сонное сознание отказывалось просыпаться. Пока сосед в темпе вальса уже и разминку, и утренние процедуры выполнил, Сережа только потер тыльной стороной ладони заспанные веки. Началось все как обычное буднее утро, когда нужно к нулевой паре, но которому Сережа не очень-то рад. Да и продолжилось, в общем, стандартно: типичное "доброе утро"; типичное "опаздываю, сорри, Вадь"; типичный вздох в дверном проеме. Не опять, а снова. Узкие коридорчики душат, а десятки аудиторий пугают количеством, но стоит им остаться позади, Сережа видит, что нужный среди сотни таких же кабинет открыт, поэтому становится уверенным, что там не кто иной, как Ваня, что не все потеряно. Сережа буквально проскальзывает в кабинет на подошве кед и чуть не впечатывается лицом в ближайшую парту вместе с гитарой, но замирает в полушаге, бегая зрачками от стены к стене. Становится обидно. До боли обидно… Вместо Алексея Александровича, а уж тем более Вани, перед Сережеными глазами развернулась куда менее желанная картина: стоя у преподавательского стола, Коломиец перебирал бумаги, перекладывая папку за папкой. Пешков пробежался взглядом еще раз и беспомощно захлопал глазами, будто впервые видит это место — в классе, кроме одного-одинешеньки Дениса, никого не было. Сережа невольно дрогнул: прохладный ветерок с приоткрытого окна коснулся лица и вроде как привел в чувства. Упавшие со стола бумаги пронеслись кадрами перед глазами, впрочем, ничего нового. — А… — заикнулся Пешков. — А Ваня… Где? — в горле пересохло, в висках застучало и снова бросило в жар. Замельтешил целый рой мыслей в голове: не перепутал ли Сережа день, может, хуже, проспал целые сутки! Или... Ваня все-таки уехал? — Бессмертных, что ль? Он не приходил еще вроде, я так, за документами для лекторши зашел, могу тебе ключи оставить, — демонстративно сложив веером какие-то ноты и отчеты вперемешку, Коломиец помахал на себя, оглядывая Пешкова с искренним удивлением. — Конечно!.. Документы, да, понял. Сережа с облегчением выдохнул и даже пошатнулся — все как надо. Но только внешне, следующая пара десятков минут в одиночестве все грызли душу по кусочкам глубокими размышлениями о Ване, о своей любви и строчках стихотворения. Соврать о случайных приходах раньше времени, чувствах и о том, что просто так повязал Ване галстук в тот первый день, Пешков мог всегда, но только не ему. Ваня просто не заслуживает лжи, ему нельзя. Сережа задумался о всех тех малейших знаках внимания и неоднозначных взглядах, чтобы понять, а так ли все искренне? Нужно ли это вообще? Глаза противно защипало, и язык заметно потяжелел, Ваня похож на те цветы, что причиняют головокружение или может даже удушье, если слишком долго вдыхать их аромат; те, которые создают видимость, что они живут и дышат, пока задыхаются среди точно таких же удушающих плодов. Наверное, все-таки именно чувства – дети иллюзий под покровительством любви; наверное, все-таки стоит задохнуться от удушья. И ведь Ваня не предатель, если уедет, не попрощавшись, в конце-концов Бессмертных ничего не должен, а с какого перепугу он будет губить свое будущее ради какого-то Сережи Пешкова-одногруппника, но ответ на это слишком болючий, и живого к нему интереса сам Сережа не питает. — Во дела, — насмешливо протянул Бессмертных, — Серега, вставай давай, чего разлегся? Юноша, судорожно растирая веки, подскочил, как отшпаренный, сонный, растрепанный и измученный, а голос у Вани хоть и нежный, все равно звонкий, от чего складывается впечатление фитиля на пороховой бочке. На секунду Сережа не смог поверить в происходящее и часто-часто заморгал глазами, резко отвернулся, но нелепо стукнулся головой о рядом стоящую гитару. У Вани пальцы, словно пепелище на контрасте с утренней прохладой, в особенности по оголенной коже в районе плеча.

― Ты, правда, уезжаешь на неделе? — у Сережи екнуло сердце, он встрепенулся и шустро стал застегивать оставшиеся пару пуговиц, что не застегнул в спешке по утру. На глазах увядают последние цветы той задорной улыбки, с которой Ваня смотрел тогда, и Пешков, честно, чувствует себя виноватым, так как загубил целый сад. В Сережиных представлениях все было немного по-другому, и, когда Ваня развернулся, молча кивая из стороны в сторону без однозначного ответа, стало обидно. Сердце противно заколотило в ушах, и Сереже уже ничего не хотелось, кроме ответа – пусть даже сухого "да" или "нет", но при попытке возразить Пешков только подавился вздохом, горьким и до боли колючим. Сережа вдохнул полной грудью, цепляясь за руку Бессмертных, как за последнюю надежду. Мир рухнул, земля ушла из-под ног и только где-то за окном запах летних цветов покажется притворным. Минуты сошли на секунды, а часы на мгновения, вопреки инстинкту самосохранения Ваня развернулся, заглядывая в карие глаза со всей проницательностью и секундной улыбкой. ― Серег, ты че так расстроился-то? Влюбился, что ли? ― хохотнул Бессмертных без цели высмеять, лишь с самыми светлыми побуждениями разбавить обстановку. В ответ Сережа прошептал что-то совсем невнятное, но не услышать что-то в этой кромешной тишине Ваня не смог бы при всем своем желании. Это тихое "да", теперь точно Сережино, задыхающееся и ясное. Стреляющее в самое сердце. ― А ты? ― Сердце вновь пропустило удар, отдавшись болью в ребрах. Бессмертных аккуратно перевел дыхание, зарылся носом в розовые пряди и со всей нежностью завел пару опавших завитушек за ухо, бережно вырисовывая узоры на похолодевшей шее. Из-за чего Пешков ближе потянулся, хотя куда уж ближе, ведь уже растаял. В моменте, наверное, замерло сердце, а чувства забились в горле, раз уж стало трудно дышать. Захотелось замереть так навсегда, просто ощущать пальцы по шее и тонуть все глубже с каждым вдохом. И Ване этого хочется не меньше, потому что остальная житейская ерунда ничего не стоит в сравнении. Сережа подвинулся ближе, чтобы задохнуться запахом духов (кажется, сирень). ― Это "да"? ― Пешков прикрыл тяжелые веки в поисках спасения, но потерял последнюю зацепку за реальность. ― Это "у нас есть три дня" ― тот вдохнул, набрав грудью воздух, и собирался сказать что-то еще, но не проронил ни звука. Рука тает в чужой, и Ваня отпускает, но не на прощание, а чтобы не сплавить дотла. Сердце провалилось в пятки, все замерло как внутри, так и снаружи. По телу разлилась приторно-сладкая волна из чувств: в этой близости дозволенности много – больше чем обычно. Оба замирают взглядом друг на друге, думая точно об одном. Шелест листьев и звуки фортепиано за стенкой перебойным эхом отдались по помещению, Сережа тонет в касаниях по щекам и подбородку, пока Бессмертных позволяет чуть больше ― не просто коснуться руки на репетиции или задержаться взглядом на подольше, а самый настоящий поцелуй. Первый у Пешкова. Сережа выдыхает медленно близь губ и касается больше с трепетом, нежели с опаской, задерживаясь на все больше секунд или минут – Пешков не знает. А сумасшедший стук сердца перебивает все мысли. Бессмертных огладил шею и зарылся пальцами в волосы на затылке, заметив, какие у Сережи губы – нежные, мягкие и совсем сухие, в мелких трещинах, от чего тот болезненно мычит и спешит отстраниться, но спешно замирает, вслушиваясь в тяжелое дыхание со стороны. От стыда Сереже захотелось провалиться под землю, как когда Ваня учил играть восьмерку, даже место все тоже, только Пешков чуть решительнее цепляется в запястье на шее и целует снова, зажмурившись, сжавшись, но со всем рвением. "В этом и весь Сережа ― слабоумие и отвага", ― хихикнул Ваня своим мыслям, второй рукой оглаживая щеку от уха до уголков губ, на что Пешков поддался, ослабляя хватку. Поцелуй, кажется, долгий и головокружительный. От мокрых, мягких, опьяняюще-нежных губ Сереже дурно. Ване дурно в целом, от Сережи разнеженного и податливого. В кабинете пахнет книгами, пылью и мелом, наверное, это лучше, чем кислотные духи и виски в клубе, как могло бы быть, наверное, именно это можно посчитать первым, настоящим поцелуем. Пульс заскакал, как бешеный, и Сережа, до этого сонный, уже не хочет, чтобы все заканчивалось, льнет и двигается ближе, пока Ваня пальцами скользит по предплечью и обнимает слишком резко. Так, что Пешков ощутил жар во всем теле в новой степени, что истома по телу растворилась. Эти объятия теплые, почти испепеляющие, Сережа в них вцепился, вжался, вклеился, как можно ближе и теплее. Пешков шумно вздохнул, спрятал руки под Ванину рубашку, пальцами оглаживая бархатную кожу, и Ваня, плюнув на сбившееся дыхание попытался что-то возразить, но прекратил попытки, спокойно разглядывая пейзаж в окне под тяжелое Сережино дыхание. Если бы можно было навсегда замереть вот так, когда Пешков собственнически обнимает и не находит себе места, первым без раздумий согласится именно Ваня. Листва за окном уже не шумит, фортепиано угомонилось за стенкой, кажется, еще чуть-чуть ближе и Бессмертных растает, но Сережа все-таки оторвался первым и разочарованно вздохнул: шаги по коридору каблучками-шпильками показались оглушительными ― по всей видимости, дополнительных не будет. Ване искренне хотелось просто продлить поцелуй еще бы хоть на минутку, но Сережа и без того вымученный донельзя.

***

Конечно, теперь учебный день тянулся нестерпимо долго, а под конец вовсе захотелось уснуть, чтобы скоротать час-другой, но строгая Ирина Витальевна не позволила и глаза сомкнуть, отчего у Сережи кровь в жилах закипела. Все равно эти занятия пользы никакой не приносят, а много ли толку от того, что Пешков просто просчитает ворон весь урок и, маясь от безделья, разрисует всю тетрадь с конспектами. Очевидно, что ничтожно мало, поэтому еще один конспект в виде какой-то таблицы датированный пятым мая испорчен каракулями из синей пасты под воспоминания об этом мае. Весна для Пешкова выбивается среди всех остальных воспоминаний: ожидание красочных улочек и ручейки вновь заструятся по тропкам, наконец-то придет ощущение невесомой легкости на душе. "Красота и романтика" ― улыбнулся Сережа, вспомнив как тает последний сугроб и Ваня в бежевом пальто цитирует Цветаеву, засмотревшись на неспокойные деревья: "Как с задумчивых сосен струится смола, Так текут ваши слезы в апреле." Сереже тогда впервые пригрозили отчислением, а Бессмертных вступился, впоследствии утирая слезы с раскрасневшихся щек. Не то чтобы Пешков настолько испугался отчисления, просто назад в прошлое все никак не хотелось. А еще, Ваня тогда заикнулся впервые про Куданову, якобы та влюбилась, а дальше в ушах зазвенело, ведь, очевидно, что в Ваню. Его Ваню. И теперь от воспоминаний уже зубы заскрипели. Сережа слишком хорошо помнит те мимолетные улыбочки и подачки из рук в руки, пылкое желание стереть Дашу к чертям из памяти жгучей ревностью, как та уничтожала сердце на протяжении полугода. Но, раз Ваня поцеловал, значит сейчас не в отношениях, а значит все те улыбки, подачки? Сереже со всей ситуации ужасно, противно и непонятно. "Она не в Ваню тогда влюбилась? Да это бред несусветный!" ― встрепенулся Сережа, уставившись в одну точку. Что все это? Вопрос остается открытым. Не зная как самому себе объяснить причины и следствия, Пешков пришел к одному выводу: надо спросить. Сереже во всей этой суматохе ясно только одно, теперь Ваня целуется точно с ним, а не с Дашей. Впервые в шуме своих мыслей стало хорошо, но деловитая лекторша вновь прервала сладостные воспоминания, крутясь у парты туда-сюда. Иногда эти меры дисциплины все-таки кажутся идиотизмом. По звонку студенты разошлись кто куда: девушки вальяжно пошагали к выходу, а некоторые парни остановились в паре шагов в ожидании друг друга, и только Пешков сорвался, как бешеный, из кабинета, завидев на выходе знакомую светлую макушку. Впопыхах Сережа даже не заметил, как чуть не сбил пару девочек, Дениса, препода и, может, совсем чуть-чуть Ваню, когда с разбегу налетел, ухватившись за плечо с просьбой чуть-чуть подождать. На пару слов, так сказать. Ваня вопросительно вскинул бровь, переступил с ноги на ногу, и, когда все разошлись из корпуса на пары, Сережа спешно потащил в уборную, чтобы преподы не доебались. На всякий, в одну кабинку, дабы уж точно с глазу на глаз. Бессмертных сжался и неуверенно бормотал что-то про то, что здесь накурено, пока Сережа все пытается притиснуться подальше к стене. Воцарилась тишина и образовался определенный накал эмоций, ибо жарко, тесно, а Пешков медлит. Озадаченный своей идеей Сережа то открывал, то закрывал рот, все пытался что-то спросить, но подходящих слов не находил. Ваня поднапрягся и проницательно посмотрел в глаза напротив, пристально и с вопросом, настолько, что Пешкову стало совсем неуютно. "Глупо, ужасно, тупо" ― на грани срыва от своей же несуразной идеи Сереже подумалось, что лучше бы он и не думал вообще в жизни и замолк. Сережа всегда ненавидел ревность: она слишком напоминает гнилую зависть и стремление к безграничной власти, но сам же подкармливает ее безосновательными сомнениями ради мимолетного чувства ненависти. Юноша замялся, но буквально через пару секунд в звенящей тишине раздался гулкий вздох, и Сережа, собрав всю свою волю в кулак, выпалил на одном дыхании с несдержанной ревностью в голосе: ― В каких ты с Кудановой отношениях? ― щеки опалило нездоровым жаром, да еще и Ваня посмотрел с подозрением удивленно, будто Пешков совсем глупость сморозил. ― Дашей? Так, сестра моя по отцу, у меня фамилия матери. ― Сережа не ответил. Точнее, не нашел, что ответить. Тут же вспомнилось все – от самого начала и до конца: все ревностные бзики, насмешки и, конечно, то самое "Сука, Куданова!". Пешков покраснел и явно смутился, пристально разглядывая собственные ноги и лицо в отражении плитки, злости на себя не хватает. Тишина сдавила грудь еще больнее. Непроницаемая, леденящая пустота в мыслях, свойственная линиям метро в полночь, воцарилась на долгие пару минут. Сережа очередной раз раскрыл рот и не издал ни звука, не зная, как правильно выразить свои мысли, ведь только сейчас он осознал ― все то, о чем сам волновался, сам и надумал. ― Прости... ― виновато процедил Сережа, от стыда ли или от вины, на глаза накатились слезы. Ваня укоризненно покачал головой, по-доброму с усмешкой, ожидая продолжения, но Пешков пожал плечами и тихо выдохнул в пустоту. Наверное, сейчас объятия самые теплые.

***

На улице к вечеру похолодало лишь сильнее, небо затянули тучи, а сквозняк продувал даже через одежду. В принципе, уже смеркалось, да и в домах не горел свет, только фонари на угловых столбах бросали мягкий свет на асфальтированные тротуары. И вот, Пешков бежит сломя голову, не замечая луж, капли от которых разбрасывает по всем тротуарам, а Бессмертных вдогонку. Теперь все в приевшемся взгляду Питере показалось новым, от людей с улыбкой на лице до возвышающихся зданий музеев и торговых центров. Легкие обожгло с новым вздохом, теперь-то Сережа понимает, почему те мерзко-сладкие парочки так любят вечерние прогулки, теперь Сережа понимает, что физ-ру прогуливать не надо было. Ваня нагоняет быстрее, чем Сережа успел что-то понять, а улыбается так радостно, будто всю свою жизнь жил ради этого момента. Пешков поймал себя на мысли, что взгляд у Бессмертных особо нежный, пусть и за бока поймал тот не особо-то и нежно. Делать было нечего, Сережа сомкнул веки что есть силы и невинно-спешно коснулся губами губ напротив в ожидании, что на людях Ваня захочет помыть рот с мылом и продолжить путь в одиночестве. Сережа даже и не мечтал, но ощутил руки на предплечьях, стало тепло от касания тела к телу или от чувств, ударивших в голову, – не ясно. Оба замолчали, погружаясь в шум улицы и грохот транспорта, идти предстояло далеко, но время почти не ощущалось. ― Признаться честно, мы много времени потеряли только потому, что молчали, ― засматриваясь на небо, почти прошептал Бессмертных. ― Ты все еще можешь пообещать, что больше мы не потеряем и секунды, ― подмигнул Сережа. ― Обещаю. ― Так уж и быть я тоже, ― Пешков задорно улыбнулся, ловко уворачиваясь от летящего подзатыльника. Многоквартирный дом, где живет Ваня, мало отличается даже от обычной пятиэтажки: лучше, чем общага, но и не пятизвездочный отель. Внутри подъезда светло, стены светло-желтого цвета, лифт имеется и антураж вполне себе уютный. Крохотная прихожая, по всей видимости такой же небольшой квартиры, вмещает лишь прорезиненный коврик, настенную вешалку и встречает запахом исключительно Ваниных духов. Стены почти везде голые, и из-за малого количества мебели квартира выглядит просторнее; одна-единственная картина с изображением человека зимним вечером среди многоэтажных домов скрашивает трещину у окна в кухне, да и висит совсем косо, но Пешков не поправит, потому что этот интерьер кажется чем-то своеобразно милым. Разбирая сумку с самыми необходимыми вещами, такими, как: зубная щетка и какая-то пижамная футболка вместе с шортами, Пешков все не мог сосредоточиться, постоянно обнаруживая все новые и новые мелочи на небольших полочках. Стол, заваленный тетрадями и какими-то распечатками, тоже никак не удивил, впрочем, ничего, кроме этого стола не намекало на присущий Ване творческий беспорядок, ведь кровать аккуратно застелена, а телевизор напротив выключен из розетки. Сереже совсем необычно вот так оказаться в комнате Бессмертных и, первой мыслью стало "как дотошно", а уже второй "это же Ваня". Кухня совмещена с выходом на балкон и по периметру уставлена кухонными шкафчиками, которые вернее назвать "гарнитур"; пестрые черно-красные обои с узором роз в бокалах выглядят неуместно и дешевят, Сережа назвал бы их пенсионерскими, но он лишь тихо смеется про себя, когда Ваня пренебрегает уходом за этими обоями и заправляет отклеившийся кусок за навесной шкафчик. Чай, приготовленный Ваней, пили в тишине, просто не находя тему для разговора из всего множества мыслей в голове. Но тут Сережа заметил, что никогда еще такого вкусного чая, по правде говоря, не пил, и поэтому, чтобы заполнить хоть чем-то тишину, аккуратно прошептал: ― Это у тебя руки золотые или чай какой-то дорогой? ― Ваня на это нелестное высказывание смущенно покачал головой в знак отрицания. ― Обычный, по акции даже, с ликером просто. ― Сережу эта новость удивила, он был уверен, что Ваня ― чистая душа и не балуется даже слабоалкогольными, а тут. Однако чая с ликером в кружке не стало уже через пять минут. Обстановка напрягала своей пустотой, даже несмотря на все старания Бессмертных расслабиться с помощью ликера. Да и, чтобы ликер дал хоть немного по мозгам, его надо пить стопками, поэтому Бессмертных, недолго думая, подлил все в те же стаканы бейлиса, не разбавляя. Но ликер вкупе с аккуратными диалогами про быт и жизнь повлиял на мальчиков по-разному: Ване, по-честному, так и не вдарило, а вот Пешкова от легкой истомы во всем теле потянуло на нежность, но совсем не ту, что люди по пьяне не в силах адекватно выразить, а на самую искреннюю, ведь Сережа все еще в себе и вполне здраво мыслит. У Вани неожиданно сердце екнуло в груди так, что отдалось болью где-то меж ребер, дыхание сперло. Сережиного лица не видно, но одно ясно, он точно улыбается. Утыкаясь в светлую макушку, Пешков тихо смеется, оставляя руки на плечах. Ваня точно не видит Сережиных глаз, но знает, что они сверкают и, чтобы убедиться, откидывает голову назад, упираясь затылком в грудь и прижимаясь ближе. Дыхание вконец сбилось. Сережа со всей нежностью ведет по волосам, заправляя пряди за ухо, спускается к шее пальцами, от чего Ваня дернулся ― спину как током ужалило, но было приятно. Бессмертных, не отрывая глаз, судорожно выдохнул, цепляясь за малейшую возможность прикоснуться в ответ. Ту нежность, которую Сережа вкладывает в прикосновения, описать словами трудно, но если бы пришлось, то Бессмертных аккуратно прошептал бы одно-единственное "любовь", потому что в них особые радость, изящность и привлекательность. Бессмертных осторожно потянулся до шеи ладонями, чтобы быть еще чуть ближе, сладко, чуть ли не липко, провел пальцами по линии челюсти и коснулся горячих губ, смазывая остатки ликера по щеке. Сереже стало нестерпимо от огонька в глазах, появилось ощущение, что вот-вот и сгоришь. Пешков прижался к губам напротив спешно, но со всей осторожностью сцеловал эфемерную печаль. Сережа в общем-то целуется нежно и с трепетом, порой едва касаясь, будто отрываясь и прижимаясь вновь, он часто мечтал о таких поцелуях, но даже во снах не ощущал и части тех эмоций, что кружат голову наяву. Бархатные поцелуи с долей невинности быстро стали глубже и желаннее, пульс застучал в висках, в ощущениях потерялись оба. Одновременно проскользнула банальная мысль о том, что в помещении слишком жарко, с Ваниных плеч сползла белоснежная рубашка, а у Сережи начал заплетаться язык. Одним комком врезаясь в стол, дверной проем и запинаясь о какие-то разбросанные вещи, парни все-таки добрались до кровати, доски под весом двух тел жалостливо скрипнули, и оба напряглись. Сережа расплылся в лукавой ухмылке, заглядывая в темнеющие от желания глаза напротив, уложил Ваню на спину и сел сверху. Бессмертных стащил с того футболку и прижался губами к шее, пока Пешков водил по груди непонятные узоры пальцами и будто ненароком цеплял одну за другой пуговицы белой рубашки. Ваню обжог пристальный взгляд карих глаз – изучающий и распаленный. Будто изучая границы дозволенного, Сережа провел пальцами по шее, груди, животу и не замечая особого сопротивления, судорожно попытался расстегнуть оставшиеся пуговицы дрожащими пальцами. Наконец, от лёгких прикосновений к бокам прошибло током, Ваня сам расстегнул оставшиеся пуговицы одной рукой, другой аккуратно оглаживая бедра. Румянец на Сережином лице хорошо дополнял розовые пряди. И именно румянец хорошо выполнял эту задачу, так как краска эта искусственная, а ранки на губах и дрожащие ресницы самые настоящие; ведь Сереже сейчас непозволительно надевать маски. Пешков прилип еще ближе, сплетая пальцы в замок и ласково оглаживая ладонь. Невозможно так любить одного человека, до пьяного сумасшествия, до холода на кончиках пальцев, даже в самых слащавых романах такого не бывает, а здесь случилось, ведь Сережа совсем простодушно позволил пальцами огладить высунутый язык, похабно разглядывая бледные костяшки. Сколько ни случись касаний, сколько ни случись самых глубоких поцелуев, кажется, все мало, кажется, за все утерянное время долгов не возместить, но от осознания самого факта столь интимной близости, у Вани сжалось сердце. А у Сережи вообще сдавило легкие, ведь он сам не заметил, как утонул в любви не из слов, а из самых настоящих чувств. Под тяжестью тела хочется задохнуться, слишком все это невероятно без преувеличений и прикрас. В воздухе появился запах того самого дня, когда Сережа впервые приехал, когда впервые навернулся со стула и игриво стрелял глазками, когда Ваня уже понял, что утонул, когда Ване стало тяжело дышать даже на улице. Еще мгновение и руки, блуждающие по обнаженному телу спустились вниз, ведь вид оголенных ключиц Сережу только больше возбуждал, перебиваясь мурашками по телу. Испепеляющее ощущение в груди еле уловимо проскользнуло по всему телу, оседая на кончиках пальцев куда спокойнее, чем биение сердца, настолько в этом человеке бесчисленное множество противоречий. Одежда была скинута на пол, а поцелуи возобновились в еще большем количестве, Сережа прелестный, что Ваня, конечно, знал, но когда тот начал стонать аккуратно-тихо, прикрывая рот ладонью, это было несравнимо ни с чем. Усталость медленно перемешалась с удовольствием, Бессмертных двигался почти механически, опираясь на реальность только краем сознания, наслаждаясь запахом шоколадных духов на шее Сережи и внимая дыханию, что заставляет сердце биться чаще. В тишине они просто целовались ещё около десяти минут, Ваня так вообще пришел в себя только когда до этого притихший под боком Сережа спешно выбрался из-под одеяла, прикрывшись ночнушкой, а затем направился в сторону ванной, аккуратно переступая всю одежду сброшенную на пол, так тихо, как только мог.

Ваню потерять страшно даже во сне и то, что Сережа до этого сомневался назвать симпатией, наконец сложилось в одну сложную, но от этого красивую композицию из чувств, эмоций и любви.