Плач

Он держался прямо. До самого конца. Это единственное, что было неизменным. Хун-Хун видел. Он видел, впервые видел. Божественный свет испарился. Теперь он шёл медленно, будто лишившийся сил. Но даже тогда не сгорбивший спину. Лишь опустил голову, теперь не глядя вперёд. Теперь он был лишь смертным. Лишь человеком. Это казалось невозможным. Это казалось кошмарным сном. Больше всего на свете Хун-Хун хотел проснуться… Всё рушилось на его глазах. Раньше он думал, что кошмаром была его прежняя жизнь. Теперь — туда хотелось вернуться. Ведь даже тогда, солнце всё ещё светило, его улыбка не была такой. Угасшей. Тогда сквозь тьму пробивались лучи света, были надеждой: он сможет! Он выберется! Он отвяжется от клейма уродца, может, даже службой в армии добьётся успехов…и, сможет видеть его хотя бы немного чаще. Теперь тьма сомкнулась коконом. Солнце погасло, спущенное разозлёнными людьми с небосвода. Но и сейчас, в окружении своих помощников, он оставался собой. Хун-Хун так и не имеет смелости произнести его имя. Сейчас, когда божественный свет исчез без остатка, яркие одежды померкли и волочились по земле, когда лицо его скрылось тенью…он всё ещё был божеством. Не походил на всех людей, что когда-либо Хун-Хун встречал. Даже если он не будет значиться богом, пусть сожжены все храмы и умолкнут молитвы — в душе Хун-Хун-эра, простого грязного мальчишки, которого он не вспомнит, наверное, больше, он навсегда останется самым главным, истинным богом. Они снова появились здесь, у разрушенного главного храма. Тогда Хун-Хун замер, услышав движение. Руки, заново обматывающие бинтами израненную голову — большей пользы от них, кроме как попытки скрыть второй глаз, не было — нервно задрожали. Если что, он готов будет дать отпор снова. Хотя, кто знает? Может, в тот раз они сбежали лишь потому, что он был рядом? И сразу же замер, услышав голоса. Его голос. Тихо разговаривающий со своими спутниками, он приближался. И почему-то — Хун-Хун струсил. Спрятался. Не позволил себе быть рядом с ними. Не смог вынести, потому что услышал… …Его Высочество плакал. Хун-Хун видел. Он так хотел бы остановить его слёзы, так хотел бы сделать всё, что заставило бы его снова улыбнуться. Он готов был умереть ради этого. Он готов был ради этого жить. Принц вдруг так уменьшился, стал крохотным и уязвимым. Померк его свет, улыбка исчезла: он присел на корточки прямо посреди дороги, и зарыдал. В голос. Это вырывало нервы по миллиметру, выуживало, выкручивало и ломало. Сильнее, чем собственная боль. Сильнее, чем что-то, что он когда-либо чувствовал. Его каждый всхлип, каждое слово, произносимое в истерике, в этом безумном плаче ребёнка, который бессилен что-либо изменить. Тогда он познал его слабость. И это лишь сильнее заставило полюбить его силу. Пришило ещё сильнее алыми нитями, навсегда отпечатав эту картину в сердце. Хун-Хун хотел стать его силой. Будь его воля, стал бы его мечом, его щитом, мостом, который он разрушит, переправившись на другую сторону, камнем под его ногами, мёртвым телом, по которому он заберется наверх, грешником, которого он заслуженно порубит на тысячу кусков. «Я не виноват, я не виноват, я не виноват!.. Почему я не могу быть слабым? Разве я обязан быть сильным? Разве обязан? Разве? Я так устал, почему, почему? Разве я сделал что-то плохое? Почему, почему, почему этого делать было нельзя? Что я сделал плохого, за что меня ненавидят? За что, за что, за что?» Каждая фибра его существа кричит вместе с ним. Он закрывает рот ладонью и заставляет себя не шевелиться. На лице едва высохли слёзы, и вот они снова — вперемешку с кровью со ссадин. Это больно. Он не заслуживал такого. Он лишь хотел помочь всем? «За что все эти люди ненавидят меня?» Он, его свет, плакал, обхватив руками голову, пытаясь словно закрыться от всего. Такой разбитый и опустошённый, разрушенный, он всё вопрошал, задавая вопросы, на которые никто не сможет ответить. Или же эти ответы слишком жестоки. Хун-Хун не видит ничего, кроме принца, ничего, кроме него. А он и его помощники слишком измождены и разбиты всем происходящим, что не заметили крохотной дрожащей тени, спрятавшейся от их глаз. Рыдания становятся тише, сменяются редкими всхлипами, с трудом проходящими сквозь дрожащую грудь. Его плач стихает. Он утирает слёзы. Встаёт. И в упавшем свете луны Хун-Хун видит на его шее ужасающее чёрное кольцо, разительно-яркое на белоснежной коже. Слышен душераздирающе долгий вздох, последний, горький. — Пойдём. Нужно забрать отца и матушку отсюда. Эти люди убьют и их, и нас, если смогут догнать. Трое уходят в ночь. Прочь от прежней жизни, от развалин первого и последнего храма Бога Войны в короне из цветов. Прочь от мальчишки, что не имел смелости на то, чтобы пойти за ними в этот тяжёлый путь. И лишь тогда, когда их шаги затихают, Хун-Хун позволяет вырваться из груди тяжёлому-тяжёлому горькому вздоху-рыданию, и оседает на землю. Если Бог спасает всех…то Хун-Хун надеется, что сможет стать тем, кто спасёт Бога.