Колесо Сансары

Пожалуй, в Портовой Мафии были только два достаточно хороших человека для того, чтобы прикармливать бродячих животных. Теперь же только один. Поэтому Дазай не удивляется, когда по возращении домой, видит Чую, прикармивающего на подоконнике кота. Другой вопрос, кого именно он прикармливал. Кот, завидев Дазая, спешит скрыться. Мелькает лишь пятнистый хвост. Чуя недовольно хмурится, оборачиваясь на пришедшего парнёра. Дазай с лёгким удивлением анализирует собственные чувства. — Я больше не злюсь, — с удивлением в приподнятых бровях констатирует он. — Я тебе сейчас эту ложку в глотку затолкаю, — мгновенно вспыхивает Чуя. — А? — недоумённо реагирует Дазай. — А, нет, я не про тебя, Чу, прости, кстати, за утреннюю сцену. Тут уже время удивляться Чуе. — Чтоб ты, да извинился из-за бытовухи? Мне готовиться отбивать нападение инопланетян? — насмешливо поднимает бровь он. — Ладно, проехали. И на кого ты ж тогда не злишься? — На того, кого ты сейчас подкармливал, — как само собой разумеющееся отвечает Дазай. — Мне казалось, что ты только собак недолюбливаешь. Что тебе кот то сделал? — О нет, Чуя, всё немножечко сложнее, чем ты думаешь, — усмехается Дазай. — Ну давай, просвяти тупого, — даёт отмашку Чуя, складывая миску в посудомойку и запуская её со всей посудой со вчерашнего и немного сегодняшнего дня. Дазай, напустив на себя вид загадочный и чуть хитрый, прислоняется поясницей о столешницу рядом с посудомойкой. — Ты знаешь, что у Мори и Фукузавы один учитель? — Конечно, — закатывает глаза Чуя и поднимается, убедившись, что программа устройства заработала. — А то, что способность этого учителя позволяет превращаться в того самого кота, которого ты подкармливал? — Дазай ухмыляется, но светло, с беззаботной поддёвкой. Лицо Чуи резко меняется. — Ты шутишь. — Нет, — мягко отзывается Дазай. — Да. — Нет. — Откуда ты вообще можешь это знать? — в последней попытке защититься спрашивает Чуя и тут же жалеет об этом. Красиво-нежное лицо Дазая каменеет, улыбка перестаёт быть трогательно-настоящей и глаза превращаются в разбитое стекло. — Ты можешь... — осекается Чуя, — ты можешь не отвечать, если не хочешь. — Нет, — вновь мягко, как психолог на приёме пациента, возражает Дазай. — Тебе давно пора узнать. Думаю... — он неуверенно замолкает. — Думаю, раз к слову пришлось, то сейчас идеальный момент. Осаму замолкает, а Чуя задерживает дыхание. Боится спугнуть этот хрупкий и нежный момент искренности. Дазай лжец, и это аксиома. Поэтому его правда ценна, словно вода в пустыне. Сейчас Осаму ведёт себя как когда рассказывал о смерти Одасаку и причинах побега из мафии. Он искренен, и Чуя боится случайно, поддась своей природе, разрушить это мгновение своей колкостью и неумением признавать привязанность. — Я даже Одасаку не смог рассказывать. Не успел, наверное, — тихо признаётся Осаму. Чуя нанизывает его щемящую искренность как жемчуг на нитку и клянётся себе бережно носить её как величайшую драгоценность и защищать как самого Дазая. Дазай не сдерживает тихий истеричный смешок. — Знаешь, я столько раз моделировал у себя в голове этот разговор и теперь совершенно не знаю, с чего начать. Он делает паузу. — Этот человек убил мою мать? Я не человек? О, Чуя, ты никогда не задумывался, почему моя способность такая уникальная, что её не может быть более ни у одного человека в мире? Чуя прерывает этот бессмысленный перебор фактов, хватая Дазая за руки. Тепло кожи — дома Чуя не носит перчатки — успокаивает Осаму. — Начни с начала, — советует Накахара и тянет напарника — тогда и навсегда — на стул. Осаму качает головой и капризничает: «Не хочу так». Тогда Чуя сажает его не напротив, а себе на колени. Дазай сгорбливается, но не отстраняется от положенной ему на спину руки. Тепло чужих ладоней успокаивает. Он начинает болтать ногами и будто бы сосредотачивает всё своё внимание на этом действии. — С начала, да? Сначала... Началось всё, пожалуй, с девочки, что очень рано заинтересовалась способностями и генетикой. И добилась в этом немалых успехов. Её называли гением. Заслуженно. И однажды пригласили возглавить секретный правительственный экперемент по созданию искуственных эсперов. Чуя, вспомнив предыдущие слова Дазая, казалось, даже будто бледнеет: — Так ты... — Да, — отрезает Осаму. — Я один из таких эсперов, но сейчас не об этом. У девушки было условие: искуственные одарённые, как куклы, разума не имеют, в ином случае она помогать не будет. Но... — Но всё пошло не так, как ей обещали? — прозорливо продолжает Чуя. — Ты сегодня необычайно догадлив, — то, что должно звучать как издёвка, произнесено слишком задушенно. — Она танцевала с нами. Ну, с клонами. Я помню именно танец, когда впервые очнулся. Она сразу заметила, что я отличаюсь. Спорила с руководством. Но её не слушали. И тогда она сбежала со мной, подорвав лабораторию. Она, — задушенно произносит Дазай на грани слёз, — дала мне имя. Такой хрупкий. Чуя перемещает руку со спины на плечо и давит, чтобы Осаму приник к нему ближе. Дазай поворачивается и утыкается в чужую шею. Кожу щекочут слёзы. Забинтованные руки неловко лежат по бокам, словно забыв, как люди обнимаются. Хрупкий. Пусть никто и не подумает. Если разбитую вазу поставить в комнату без света, никто и не заметит трещины. Пока, в любопытстве, какой-нибудь ребёнок не зайдёт в комнату с фонариком. — Она тоже была эспером, — шепчет Дазай, боясь, что голос начнёт срываться. — В том числе и на её геноме создавали клонов. Так что отчасти я и правда её сын. Её способность стирала всю информацию, как либо связанную с ней, но только ту, про существование которой носителю дара было известно. Видимо известно ей было не всё. Чуя свободной ладонью по очереди подцепляет руки Осаму и располагает у себя за спиной. А после сам обнимает сильнее, словно стремясь спрятать у себя в сердце. — Мы пересекли океан. Но этого оказалось недостаточно. Ма... — Дазай сбивается, — она ходила по магазинам одна, прося меня посидеть одному. Покупала мне книги, обучала читать по-японски. Ох, да, эксперимент проводили Штаты, не знаю, как им удалось подговорить Японию уничтожить сбежавших. Сама она была японкой — её приметили ученицей по обмену — и часто говорила со всеми на родном языке, поэтому на слух японский я понимал, а читать учила на английском, потому что другими книгами лаборатория не располагала. Ах, — мягко выдохнул Дазай, — так вот, однажды она вернулась в приподнятом настроении, резко бросилась сниматься с места, но кого-то ждала. Попросила меня подождать в комнате, когда услышала стук в дверь. А когда я, заслышав странный звук, вышел, она... Она... Дазай начинает странно быстро дышать, будто не справляясь с эмоциями. — Осаму, — мягко окликает Чуя, заставляя посмотреть на себя. — Назови её правильно. Дазай распахивает глаза. Молчит. А после впивается пальцами в спину Чуи и частит, сбивается, словно боится не успеть: — Ма... Мама стояла перед ним. А на груди... Пятно. Да, пятно крови. Кровь на руке... Она хватает мужчину и кричит мне бежать. Просит позаботиться о себе. Говорит, что я достоин... Достоин, — Дазай срывается, — жить... — Голос окончательно подводит, и он может только всхлипывать. Чуя нежно и ласково гладит его по спине, целует — точнее просто мажет губами — в висок. — Конечно достоин, — смягчая свой голос, насколько возможно, говорит Чуя. — Ты сам сказал, что твоя мама была гением. И при этом ради тебя сделала всё это. Она знала, что ты этого достоин. Ты умён и хитёр. Твоими решениями было спасено кучу народу, Осаму. Ты, в самом деле, когда не строишь из себя придурка, замечательный — нежный и чуткий — партнёр. Ты достоин всего, Осаму. — Ага, — всхлипывает Дазай, но в его голосе уже слышна нотка шутки, — особенности, когда пытал людей и вырезал ночами целые организации. — У всех бывают плохие дни, — фыркает Чуя, позволяя парнёру прятать у себя на груди заплаканное лицо, пусть вся рубашка уже неприятно пропиталась слезами. — Твоя мать вот лабораторию подорвала. Дазай тоже фыркает. — А, да, точно. Чуя осторожно, боясь реакции предлагает: — Хочешь, мы найдём место её захоронения и навестим её? Осаму замолкает настолько, что Чуя уже волнуется, что зря позволил этим словам покинуть свой рот. — Хочу. Чуя выдыхает, когда Дазай целует его в щёку и, устало растягивая губы в улыбке, спрашивает: — Можно ли считать это за знакомство с родителями? — Как пожелаешь, — облегчённо улыбается Накахара. — Желаю представить тебя своей невестой, — Дазай возвращается к своей привычной невыносимой манере общения. — По-моему, из нас двоих именно ты сейчас похож на невесту. Ту самую, знаешь, мёртвую из мультика с синюшным цветом кожи и мешками под глазами, — возвращает шпильку Чуя. — Пошли умывать твоё стрёмное лицо. Дазай улыбается — его мало того, что не задевают их привычные пикировки, так ещё и на душе непривычная лёгкость, а сердце щекочет признательность за то, что его поняли, приняли и поддержали. И продолжат поддерживать, судя по тому, с какой лёгкостью поднимает его на руки Чуя, слитным движением вставая со стула и с кухни направляясь в сторону ванны.