Сон…?

      Больно. Как же больно. Половина тела горит, пока вторая леденеет. Это больно-больно-больно. Хочется кричать, но нельзя-нельзя-нельзя. Я терплю, зная, что стоит закричать и станет лишь больнее. Я должен стать сильнее. Должен-должен-должен. Я не могу прекратить. Минуты кажутся вечностью, но я терплю-терплю-терплю. Я ведь будущий герой. Герои не сдаются. И я не могу. В какой-то момент перед глазами окончательно темнеет, и я погружаюсь в забытьё. Из него не хочется уходить, ведь, стоит проснуться, как вокруг снова будет огонь-огонь-огонь.       Как бы не пытался продлить свой краткий сон, плохое чувство заставляет начать различать звуки вокруг. Я знаю, что открывать глаза сразу нельзя, ведь глаза будет резать. Я прислушиваюсь, пытаясь понять, один ли в комнате. Боль от ожогов приходится игнорировать, но я уже привык. Все привыкают, да ведь? Поняв, что в комнате я нахожусь один, медленно открываю глаза, сначала жмурясь.       Медленно, очень-очень медленно сажусь, стараясь не тревожить раны, которые только начали покрываться корочкой. Ожоги сильные, но шрамы, если и останутся, то совсем маленькие. С этим мне пока везёт, не то что брату. Брат. Точно. Где он? Он ведь всегда ждёт моего пробуждения, чтобы обработать ожоги… всегда пробирается ко мне. Если только его не утаскивают на тренировку, но такое было только дважды. Он тогда получил сильные, очень-очень-очень сильные травмы. Лишь бы всё было хорошо.       Мысль проносится в голове, но тело сковывает очень-очень-очень плохое предчувствие, заставляя замереть каменным изваянием. И не зря, ведь я слышу это. Сначала тихо. Обычный треск огня. Такой часто расходится по поместью из-за причуды отца.       Но следующий звук заставляет меня сорваться с кровати, позабыв о травмах, ведь так страшно-страшно-страшно мне не было никогда. Крик. Этот душераздирающий крик. Он разносится по всему поместью, а я бегу всё быстрее-быстрее-быстрее на него. Потому что брат. Потому что ему больно-больно-больно. А мне за него страшно. Страшнее, чем когда-либо было за себя. Я бегу. И вот, я у зала. Я хочу ворваться, но двери закрыты. Приходится тормозить. Я начинаю тянуть эту большую, почему она такая огромная, дверь на себя, но меня отбрасывает к стене этой дверью.       Из зала выбегает отец. Отец? Но если пламя не его, то… нет! Я перевожу взгляд на дверь и пытаюсь забежать в помещение, но руки, эти чёртовы огромные руки, которые несут только боль-боль-боль, хватают меня поперёк туловища и оттаскивают дальше-дальше-дальше от дверей. Крик. Он не смолкает. Он всё звучит-звучит-звучит в моих ушах. А на глазах слёзы. Я ведь будущий герой. Отец ведь уже герой. Почему? Почему? Почему мы не спасаем брата?! Ему же она нужна! Крик становится всё тише, а меня, брыкающегося, вырывающегося, кусающегося и плачущего оттаскивают всё дальше-дальше-дальше. Дальше от брата, дальше от зала, всё дальше в пучину отчаяния.       Силы кончаются. Тело простреливает болью, про которую я успел забыть. А я всё смотрю-смотрю-смотрю на горящий дом. Туда, где должен быть мой нии-сан. Я наблюдаю, как дом, а было ли это место моим домом, продолжает гореть. Приезжают пожарные. Сирены громкие-громкие-громкие, но не громче крика, всё ещё стоящего в ушах. Я чувствую, что задыхаюсь в истерике.       И просыпаюсь. Я резко сажусь на кровати, хватаясь за грудь, пытаясь дышать-дышать-дышать. Чувствую слёзы на щеках, но даже не пытаюсь их убрать. Я знаю, что это бесполезно-бесполезно-бесполезно. Его не вернуть. Я смотрю в стену, пытаясь не видеть огонь. Но в воспоминаниях всплывает пожар. Уже другой. Уже голубой. С дымом, поднимающимся в высь над лесом, отравленным газом, заставляющих всех вокруг засыпать, и пламенем горячим-горячим, исходящим от парня, всего в ожогах, с горящими маниакальным блеском глазами и руками, наверняка горячими-горячими, на шее Бакуго. И взгляд. Злой-злой-злой. Ненавидящий за что-то.