Вишневое на футболке

ах, милая замочная скважина,

расскажи мне ещё одну сказку

Под рёбра попадает что-то летнее, тёплое и вязкое. Разливается красным пятном на футболке и пахнет вишней. Женя сомневается кровь это или сок. Оказалось последнее. Дарен пролил. Они столкнулись в проходе, сонные, с нераскрытыми глазами, на маленькой кухне. Ощущение, что так было всегда и так правильно. Женя в шутку (а может всерьез) подумал о том, как хочет прибить Кубанова. Но всего лишь шипит и идёт застирывать футболку.

***

В баре музыка ударяет по ушам, чтобы не ударило по психике всей этой бесчеловечиной. Кажется, что тела неживые, наполненные ватой и глупостью. Они без разбора лезут в чужие трусы и размазывают свою слюну по губам и шее. Зомби, со съеденным мозгом. Не они едят, их едят. Дунайского воротит от всего этого, он подсаживается за барную стойку, обмякая головой на неё и почти засыпает, только сознание зачем-то включается. Мешает коктейль и прикусывает язык. Все ещё ждёт, что его стошнит от этих взглядов, нравов и правил. — Чего хмурый, красавчик? Голос рядом сиплый и пьяный, хочется вмазать его обладателю, но руки предательски уставшие, а собеседник выглядит и без того помотанным, с видом старожила, перетерпевшего все неприятности. Женя хмурится и надеется, что его стошнит именно сейчас, но желудок лишь отзывается тянущей болью. Обидно немного. — Выглядишь так, будто тебя сейчас стошнит от меня,-парень грустно улыбается, будто вправду разочарован, крутит стакан с водкой и поджимает губы. — Так и есть. Женя попивает коктейль, но выглядит жалко, челка липнет ко лбу, мешает, рубашка этикеткой щекочет чуть ниже шеи, губы постоянно сохнут. Он готов признаться, что выглядит сейчас, как последняя проститутка, неумело ищущая клиентов, боится ею стать. Мобильник не ищет, чтобы не казаться глупее, да и ему никто не пишет в общем-то, не считая парочку школьных друзей, но точно не сегодня, точно не сейчас. — Хэй, я не такой плохой, как ты думаешь! Незнакомец вскидывает руки вверх, пытаясь оправдаться. Выглядит, как трепетная сцена из романтической драмы. Дунайский, своего рода, тоже персонаж фильма. Какого-то несуразного, грязного, от такого заходятся припадками тревоги и ненависти, впадают в отчаяние, в таких учат как не надо делать. А он делает. Даже не назло, просто так получается, он бы и рад был отдать все, чтобы сейчас быть дома и спать, а не сидеть в прогнившем клубе, где с потолка капает кровь, а обои на стенах ободрались. Он ещё полчаса сидит с незнакомцем, затирая про жизнь. Оказывается он и правда старожил этого места. Держится дольше всех, уже три года, обычно надолго сюда не попадают, а то вероятность, что тебя вынесут вперёд ногами увеличивается не в два и не в три раза, а примерно в восемь. Женя любит число восемь, но не в таком аспекте. Ерзает, желая побыстрее отсюда убраться, но нового знакомого оставлять не хочется. Он грустно болтает стаканом от коктейля и решает, что вечер откровений начнётся с него, успевает пожалеть о том, что не пьяный вдребезги и о словах: — Я знаю, что тут на новичков играют. Вот за ту красотку дают пачку сигарет, много? А за меня? Блондин выглядит овцой среди волков, смирившейся со своей смертью, больше не брыкается и не хватается за шансы, будь, что будет. — Много. За кого-то давали визитки этого места, поверь, вещь крайне бесполезная. За тебя примерно стаканчик вискаря со льдом, но я бы и бутылку отдал, красавчик. Собеседник больше не выглядит пьяным, пожалуй, он даже походит на самого адекватного в этом месте и за его пределами. Куда адекватней самого Жени, тонущего в мыслях. Стакан виски. Он представляет как тонет в нем, захлебываясь янтарной жидкостью, как бьется конечностями о лёд и стекло. Как его выпивают и от него ничего не остаётся. В общем-то, Женя доволен. Хорошее сравнение для него, он и вправду стакан. Наполнишь — будет целым, выпьешь — будет пустым, разобьешь — отправится на свалку к прочему хламу. Никаких отступлений от сценария и самостоятельных решений, руки заточены в стекле. На последнее «красавчик» Женя морщится. То ли он правда такой красивый, то ли это неудачная попытка к соблазнению. В первое не верится, во второе не хочется верить. Женя уж точно себя красавчиком не считал, может так, чуть лучше среднего. А так в его наружной составляющей: выпирающие кости, бледная кожа, волосы хрупкие и ломкие, невыразительное лицо, в целом, неплохая барби для копирок; вряд ли ее заберут с магазинной полки. Внутренняя не особо лучше. Пустовато, как в коробке, что положишь, то и будет. Никаких сюрпризов и неожиданностей. Женя скрючивается от боли, зажимает рот руками, когда его подхватывают под рёбра и куда-то ведут. Он почему-то не боится думать, что в отвратительные комнаты на втором этаже и лишь просит, чтобы у того нашёлся презерватив, остальное — неважно. Но ведут его к туалету, где прохладней и тише, лампочка моргает, желтит, Дунайский в этом освещении ещё болезненней, а блевать уже не хочется. Спутник расправляет кудрявые волосы руками, Женя наконец-то разглядывает его глаза, зелёные. — Я, кстати, Лёша,-роняет парень, чувствуя на себе пристальный взгляд,- и давай-ка ты, парень, все-таки проблюешься. Он помогает согнуться над унитазом, обхватить стульчак, одной рукой держит голову вместе с челкой, другой хозяйски, словно Женя ему принадлежит и принадлежал, лезет в рот двумя пальцами, жмёт на основание языка, немного не успевает убрать, запачкивая руку в рвоте, но не брезгает. Умывает чужое лицо и свою руку, расправляет чёлку, и Женя чувствует, что доверяет ему, как котёнок откормившейс его кошке. Котят в его детстве топили. — Я, кстати, Женя,-произносит он, отдышавшись, лукаво улыбаясь. Лёша нескрываемо глазеет на него, взглядом чертит по острым скулам, подбородку, небрежным волосам, помятой рубашке и протертых слегка джинсах. Красивый. Реально красивый. Какой-то до неестественного живой и правильный, не родной, нет, Лёша боится этого слова. Глазами устремляется к лицу, заглядывает в глаза, на ресницы, брови, скользит по губам несколько раз туда-сюда, грустно подмечает: — Жаль, что у тебя нет веснушек. Жене тоже жаль. Он по детски хочет верить в то, что веснушки поцелуй солнца, а может это осталось подростковое желание целоваться. Женя давно не ребёнок, давно не подросток, он, кажется, уже скоро умрет от старости в свои семнадцать. Просто мозг каждый день предательски растягивает, загоняя во что-то чёрное и липкое, похожее на отчаяние. Ему кажется, что он уже достаточно много повидал, даже вспоминать не хочется, раз готов был раздвинуть ноги перед незнакомцем. Но раздвигает он рот, открывает широко, пропуская в него чужой язык. Наверно, это все-таки подростковое желание целоваться. Лёша языком ведёт по губам, покусывает их, неспешно толкается в рот, чувствуя кислый привкус рвоты, что ж, он никогда не признается, что в этом есть своя романтика. Руками выдёргивает рубашку из джинс, кладёт ладони на тощую талию, перебирает рёбра, резко гладит вверх, а потом по спине, задевая позвонки, опускается, заставляя выгнуться на встречу.

***

Колени трутся о шершавый кафель, кожа краснеет, в мыслях только «надо купить ковёр в ванную», пожалуй, скоро забудутся, примерно, до следующей такой стирки. Вода с порошком сушит и режет руки. — Ну, хоть не я запястья,-морщится Женя вспоминая. Ткань похрустывает от интенсивного трения, а желание прибить Дарена все ещё теплится в груди, от него почему-то приятно, Дунайский противится сам себе, в голове повторяя, что убийство плохо и противно. Лёша становится спасением, останавливается в дверном проеме, опираясь плечом на косяк, наблюдает. Бесит. — Может, хочешь помочь?,-шипит блондин, явно не справляясь с вишневым пятном. — Ты мне и без футболки нравишься,- улыбается Донской, упираясь взглядом в острые лопатки, подходит ближе, садится рядом. Начинает водить рукой по плечам, спине, иногда затрагивает ключицы. Женя от тёплых и длительных прикосновений замирает и рвано дышит, ему теперь не до футболки, черт с ней. Хотя, черт сейчас с ним, зелёными глазами прожигает дыру, корпусом подаётся вперёд и рвано целует, языком проводя по внутренним сторонам щёк. Сползают на пол, Женя лопатками укладывается на холодный пол, держась за чужую шею, сминает чужие губы под себя.

***

Плитка на стене в туалете холодит через рубашку, на которой наверно останется грязь этого места. Впрочем, он не пожалеет, если выкинет ее и пару воспоминаний от сюда. Сомневается стоит ли забывать поцелуи и касания или оставить. Зачем? Он понятия не имеет, просто целует сейчас, ногтями царапая шею, насколько позволяет рубашка. Так глупо, что они решают играть в порядочных людей: рубашки, пиджаки, сигареты в правом кармане, мобильник в левом, зажигалку просят у прохожих. Пытаются соответствовать несуществующим стандартам клуба, выделяться и смешиваться с толпой одновременно. Страхи управляют детскими головами. Хотя, жизнь уже давно не считает их детьми, треплет не по волосам, а по полной программе, оставляя синяки и порезы, заставляя стирать кулаки о чужие лица и красить лёгкие в чёрный. А они ведутся на поводу, словно, привязанные собаки без выбора, не могут перегрызть ошейник, а он все больше давит на горло. Когда перережет? Лёша кусает губы, языком проходится по языку, зубам. Ладонями обхватывает щеки, пальцами массируя мочки ушей. Жалеет, что не находит в них серёжек, глупо усмехается у себя в голове, что потом они это исправят. Они? Кто они? Мы? А мы существуем? Они сплелись отдельными я и я, собрались, как картинка пазлов, подошли. А может Лёша слишком романтизирует эту жизнь, это место, этого парня, что целуется до одури сладко и долго. Донской старается хотя бы сейчас не думать о том, что кажется, снова привязывается к людям невидимыми нитками под кожей. Обещает себе, что будет жалеть об этом потом достаточно, а сейчас хочет лишь крепче вжаться в рот этого парня. Но они напротив отстраняются, смотрят друг другу в глаза пару секунд, нитка слюны протянулась между их губами и качается от глубоких вздохов. Женя облизывается, прислоняется к шее, словно в припадке, оставляет багровые засосы на смуглой коже, похожие на синяки, уродливо смотрящиеся при тускло-желтом освещении. Расстёгивает пуговицы до груди, снова губами льнет к телу, оставляя вклажные следы и темные пятна. Лёша в это время сжимает его под бёдрами, удерживая навесу, жмёт к стене, прислоняясь плотнее. Но чувствуют оба, как Женю снова начинает выворачивать, успели расцепиться, а добежать до унитаза нет. Желто-зелёное содержимое раскрасило пол. Дунайский опирается торсом на раковину, ладонями зачерпывает воду и умывает лицо и рот. Мерзко-мерзко-мерзко. А Лёша все-таки, как собака решает, что должен спасти этого человека. Насколько он им остался. А Женя, словно брошенный котёнок, следует за ним, наивно веря в светлое будущее, а может голова слишком трезвая.

***

Лёша покусывает Женю за ключицы, руками спускаясь к бёдрам и сминает их через шорты. Блондин коротко стонет, а после сразу же прикусывает губу, но поздно. В дверях показывается Дарен, ухмыляющийся, искажая лицо гримасами отвращения. — Вы уже везде перетрахались за эти 4 года, давайте не при мне. Жене по счастливой случайности кусок мыла попадается под руку и он смело и резко швыряет его в красную прядь, попадает ровно в лоб, и Кубанов удаляется восвояси. Женя смотрит в потолок, Лёша лежит на его груди, обдувая ее своим дыханием, молчат, вспоминая где и сколько трахались, на самом деле это печальные истории, но им почему-то нравится это вспоминать, ворошить прошлое, ковырять раны, много думать о нем, наверно, в том клубе, вместе с пиджаками они оставили частицу себя, не души, ее нет, себя. Вечером Лёша зацеловывает спину Дунайского, согревая ее и зализывая места со стёртой кожей. Потом переворачивает обоих набок, спускается ниже, утыкается носом в живот, вдыхая запах порошка, обхватывает поперёк талии, волосами щекочет тело. А Женя руками обнимает его подушку, засыпая тормошит в пальцах бисерный браслет. Под рёбра лезет что-то летнее, тёплое, вишневое. Пробирается в самое сердце и лёгкие и разливается там, но не вишневым соком, а любовью. Устали.