Ironic Metaphor

      Сого трогает свой лоб. Горячий.       Усталость грузными каплями оседает на ресницах, заставляя их слипаться, и хотя в свой выходной Окита постарался проспать как можно дольше, ослабленные простудой тело и сознание всё равно и не подумали «встать на зарядку» этой ночью. Утром. Днём тоже. Голова тяжёлым маятником клонится всё ниже и ниже к раскиданным по столу бумагам, в числе которых и затянутая на неделю отчётность, и сваленные в кучу инструкции от лимонных пастилок и морских спреев, оставленные на а-вдруг-забуду-дозировку-случай, и обёртки от пакетиков с жаропонижающим средством. Тоже цитрусовым. Пусть горло уже не источает адские шумы, похожие на помехи слетевшего тв-канала, а сопли не льются из носа потоками реки Канда, цифры всё ещё напоминают о неприятном — градусник пятый день показывает стабильные 37 и 4 на завтрак, обед и ужин. И сегодня у него, Сого, остался единственный шанс для того, чтобы переломить ситуацию в свою сторону. Завтра утром будет уже невозможно заставить себя высунуть из-под футона хотя бы ступню — он проспал до четырёх часов вечера, это раз. В болезни холод убаюкивает куда сильнее, это два.       Вздор. Не так уж сильно он на самом деле и болеет. Закинуться перед выходом на мерзкую чавкающую улицу всем лекарственным, что попадётся под руку — и вперёд, в октябрь, вместе с песнями о кровавых расправах и тленности бытия, бьющих из наушников. Сегодняшний день особенный, потому что лишь сегодня, в воскресенье, он может позволить себе не переносить простуду на ногах, а хотя бы на спине и заднице. Может, но не хочет. И мир за бумажными стенами тоже на самом деле не такой уж и холодный и вязкий. И кто вообще сказал, что Сого подобное не нравится?       Через приоткрытые сёдзи хлещет чересчур свежий осенний воздух, а оттенки перед глазами налиты приятным пасмурно-серым. И совсем немного голубым. Окита не художник, но он так видит. Инструкция к «Фейерверксу» качается на краю стола подобно колодезному журавлю и грозится оказаться сдутой далеко-далеко, туда, где Сого её уже никогда не найдёт.       Ну и ладно.       Ему некомфортно.       Порция горького порошка отправляется в кружку с совсем уже не тёплой водой, и на столе становится на один фантик больше. Окита взбалтывает ёмкость в руке, обречённо вздыхает, стоит жидкости случайно пролиться через край прямиком на юкату, в итоге размешивает лекарство прямо пальцем вместо ложки. Полезные витамины и активные вещества царапают горло кислотным ядом. Вот-вот разъест не менее кислый без еды желудок, едва его достигнет. Хочется сладкого.       Сого давно заметил, что когда ему удавалось поспать дольше обычного, то дольше получалось и беззаботно существовать. Спит Сого много.       А ещё однажды он заметил, что после слёз глотать пищу становилось чуточку проще. Окита самостоятельный мальчик и с эмоциями своими тоже работает самостоятельно. Ни многолетняя недосказанность, ни постоянные побеги от всех, кто хоть немного с ним знаком, не должны мешать ему быть предоставленным самому себе.       От еды он отказывался всё чаще. От завтрака, потому что тошно. От ужина, потому что тоже тошно. Леденцы и пастилки — не еда, но их можно разделить наедине с собой. Карри уже нельзя.       Когда Окита покидает свою комнату, то замечает, что на оловянном холсте неба внезапно начала образовываться зияющая дыра в виде латунного солнца.       — Высунулся, — риторически заключает внезапный Хиджиката, едва не столкнувшись с ним нос к носу на энгава. Высунулся, как же. Это слово Сого слышит от него регулярно. И звучит оно с неизменным подтекстом: словно было адресовано не человеку, а домашнему хорьку. Или ещё какому-нибудь ночному существу. Окита не разбирается.       «Всё на своих местах» — думает он, покидая ворота в сопровождении кобальтовых глаз и уранового табачного дыма.       Существовать среди хаоса ему было всё-таки привычнее, нежели среди порядка.       Писк сканера отдаётся в голове подобно звону гвоздей в железной банке и подгоняет поскорее покинуть продуктовый. С пустыми руками Сого отсюда не уйдёт, разумеется, однако стенд с чипсами, акция на которые, видимо, уже закончилась, возвышался над ним чересчур угрожающе. Солёного вообще-то не хотелось, но он прекрасно знает, что вместе со сладким обязательно захочется.       Аппетит на месте, пойман с поличным. При задержании обнаружены доказательства того, что нихрена Окита не болен, все видели?       — С твоим горлом только чипсы жрать, — Хиджиката теперь стоит рядом. С блоком «Майборо» под мышкой. Скрипит своим полиэтиленом и действует на нервы лишь сильнее. Пока они шли сюда, о его существовании неподалёку забыть было ещё не так сложно. Отсчитывая про себя повороты и собирая глазами все попадающиеся в радиусе вывески, мерцающие белым-розовым-синим неоном, Сого уверенно вышагивал чуть впереди, не позволяя поравняться. Пахло землёй и перегноем, вовсе не «выхлопными газами», которыми Хиджиката давно пропитался изнутри и продолжал пропитываться по дороге. Хотя Окита прекрасно знает о том, что на самом деле тот пахнет совсем по-другому.       Да и в конце-то концов, это именно он вышел в ближайший продуктовый, а Хиджиката увязался следом, вовсе не наоборот. Заместителю командующего, видимо, до его существования в этом мире почему-то было очень большое дело. В отличие от него самого.       Сого выбывает из реальности под бормотание радио и громкие возмущения о подорожании клубничного молока и едва не забывает о том, что Хиджиката всё-таки тут. Удобнее всего было поддаваться чувству, что тот находится одновременно где-то рядом и одновременно не на этом свете вообще. Продолжал бы лучше стоять себе спокойно у него за спиной, лишь бы только молча. Он есть, но его как бы нет. Хиджиката — один сплошной подвох, и Окита не хочет становиться в один ряд со всеми теми, кто на него повелись.       Он не отвечает. В кармане не оказывается подходящего слова, которым можно было бы запустить в ответ. Его заменяет хруст полиэтилена, пока он стягивает с полки упаковку со вкусом табаско. Хиджиката на картофельную дрянь не претендует, лишь стоит себе и шуршит блоком с сигаретами не менее мелодично, чем Сого чипсами. Последнему отчего-то думается, что пожирать их он будет именно в его присутствии. Пик обжорства придётся на ужин, но тошно не будет. Он слишком хреново себя чувствует для того, чтобы обращать внимание на регулярно подступающий к горлу ком. Окита слышал о том, что на самом деле не существует полностью излечимых недугов, ну а со своим он уже научился жить припеваючи. Благо, никто не мешал.       Правда, не всегда.       — Приём, база вызывает Сого, — Окита чувствует нарастающее в чужом голосе раздражение. Ага, конечно, снова хочется курить, но в магазине не положено.       — Сого не доступен, пожалуйста, не звоните сюда больше.       — Как проходит разведка отдела со снэками? Акции ещё не появились?       — Ещё нет, стою жду.       Окита находится тут, потому что хочет соответствовать здоровой версии себя и позволять иногда травить её тяжёлой масляной пищей. А ещё он хочет сладкого, точно. А Хиджиката хочет курить. Он хороший, Сого плохой, баланс соблюден, Кабуки может спать спокойно. Мог бы, если бы в нём, помимо него, не было бы много других плохих парней.       — Слышал, молоко нынче дорожает, — Хиджиката продолжает их бестолковый диалог уже по пути на кассу, снова идя за ним по пятам.       — Клубничное молоко, вообще-то.       — А ты что, внимательно слушал?       Будь у Сого третий глаз на затылке, он бы ещё и смотрел. Не на Хиджикату, на Йородзую-сана, который тоже шуршал всё то время, пока они глазели на чипсы. Купюрами, судорожно их пересчитывая, либо стикерами с подобранными объявлениями.       Когда они покидают продуктовый вместе с чипсами, сигаретами и прихваченными у самой кассы мармеладными трубочками, перед глазами становится темнее, а людей вокруг в разы меньше. На руку это сейчас не играет.       — Кондо сказал, чтобы ты не шлялся с температурой.       Ну вот. Началось. Только не это, и только не Кондо-сан.       «Заткнись».       — Сказал кому? Вам? Вы поэтому шляетесь со мной вместо самой температуры? Ваше место уже занято, можете отойти во-о-он туда, пожалуйста? — вытаскивать руки из тёплых рукавов хаори не хочется, поэтому Сого лишь неопределённо мотнул головой.       В его случае Хиджиката скорее заноза в заднице. Зуб мудрости или аппендицит, которые можно удалить, но с которыми вполне можно и прожить всю жизнь. Вот Сого и живёт, сам до конца не понимая, мешает ему это или нет.       Его лба касаются костяшки старшего, поднимают чёлку. От него пахнет чем-то колючим. Оките на ум приходит сравнение с ржавчиной или чем-то эдаким кислотным. Погода вокруг царит свежая, и среди всей этой сырой атмосферы Сого самому себе кажется единственной горячей точкой. Хиджиката тоже вовсе не тёплый, и состояние его рук подтверждает, что Окита здесь один такой чужой. Тот отнимает ладонь, убеждаясь, что сопровождающий, имя которому «жар», у Сого всё-таки есть. И не уходит. Тот почему-то рядом да вокруг него. Ну а Сого как всегда вокруг самого себя.       А вокруг них обоих лишь холодный мрамор деревянных улиц да низкая небесная простынь. Купол над их головами будет становиться лишь мрачнее и обязательно достигнет того самого оттенка, что взирает на него прямо сейчас. И тем ярче будут становиться все лампочки вокруг, тем глубже будут казаться воды Эдо. Тем сильнее их настигнет вечер. Окита чувствует себя так, словно пропускает что-то очень важное. И речь идёт не об убывающем здоровье, просачивающемся сквозь неплотно повязанный шарф.       Сого смотрит далеко вверх и думает о небе. Хиджиката озирается неподалёку и думает о теряющих краску клёнах и о том, когда те достигнут того самого багряного оттенка. Не того, упаси сёгун, что остался в продуктовом в поисках лишних йен. А того, что идёт рядом по правую руку. Уже не пытается убежать вперёд.       Специи наждачкой царапают и без того шершавое по ощущениям горло, Окита часто кашляет. Во рту как в печи, и он мысленно отмечает, что продолжает поддерживать статус самого горячего объекта в округе, несмотря на плотно сдвинутые сёдзи и котацу. Как и ожидалось, хрустящее лакомство он поглощает в той же компании, в какой его и добывал — Хиджиката усердно прячет ноги под слой одеяла, перегнувшись через стол, и щёлкает каналы по телевизору. Вероятно, ищет что-то пошумнее, в выходные дни весь прайм-тайм забит исключительно подобной ахинеей. Сого пришёл к нему сам. Лишь ради того, чтобы потом самостоятельно и уйти, и этого не пришлось бы делать старшему.       Голова по-прежнему тяжёлая, как и ресницы. Во время прогулки, кажется, на них скопилось ещё больше пыли и влаги. Окита не доедает, откладывает пакет, заворачивая, то снова тянется к нему, добавляя комнате ещё больше шума помимо грохочущего из ящика «Кто хочет стать Мадаонером?». Хиджиката тоже ест, стуча то палочками о тарелку, то зажигалкой. Сейчас у всех ужин, между прочим. «У всех» значит «все ужинают в столовой». Визита Кондо к Хиджикате не избежать. Тот в первую очередь пойдёт именно сюда, а Сого уже тут как тут, два в одном. Последнему, однако, действительно почти совсем не тошно.       «Сегодняшний день снова заканчивается печальными мыслями».       Окита не любит чувствовать усталость, но привык бороться с нею во сне. Когда в горле больше не царит суховей, а мармеладные трубочки заканчиваются благодаря вмешательству Хиджикаты, он позволяет грузу в голове пересилить себя и падает на матрас глухим мешком. Хиджиката отнял у него слишком многое, и под этим «многим» Сого имеет в виду примерно большую половину всего, что он когда-либо имел в жизни, но сил ответить хоть что-то на новое посягательство на его еду не оказывается и в этот раз. Он уйдёт сам, даже если не будут прогонять. А ещё невольно хотелось лишний раз продемонстрировать старшему свою спину, чтобы тот полюбовался на то, как обычно выглядит сам.       Глаза норовят сомкнуться, и Окита отворачивается под звук аплодисментов по ту сторону экрана со странным ощущением, будто хлопают именно ему. Под котацу его тотчас пинают ногой, но Сого уже не может точно определить, с какой целью. Хиджиката так и не раскрыл варежку, а это значит, вероятно, что с того места не убудет.       Вокруг них разноцветные стены, окрашиваемые яркостью телевизора то в синие, то в голубые цвета. И чем темнее становится за сёдзи, тем ярче кажется пятно самой говорящей шарманки. Краски стоят перед глазами даже тогда, когда те уже плотно закрыты. Неприятно, он забыл взять с собой маску.       Окита чувствует себя в безопасности в окружении одеяла, настолько тяжёлого, что не двинуться, и нет соблазна вертеться с одного бока на другой. А ещё он чувствует себя в безопасности, находясь в тёплой колыбели из чужих рук, настолько крепких, что не пошевелиться, и нет соблазна хоть как-либо в них метаться.       Сого бесшумно плачет. Хиджиката бесшумно качает того в объятиях.