Смерть приходит за Холденом Колфилдом

В мягкой пачке осталась последняя сигарета, предпоследнюю он зажал в зубах; ухмыльнулся, прикуривая от спички; затянулся, выдохнул. Март остаётся мартом, сколько его дождями не песочь: серый промозглый кусок зимы; даже не последний аккорд, в лучшем случае - осколок. Как в той легенде о разбитом троллями зеркале, обломок которого попал мальчику в глаз, от чего всё красивое стало казаться мальчику уродливым или смешным, а всё доброе и честное - лживым или злым. Вот и март такой – ветреный, обманчивый, лживый; только портит впечатление от весны. Весна – это праздник. Весна это: тепло, туманы, дождь, солнце, птицы, радость, свежесть и - голая земля: без снега и буйнотравья. А тут? – Холден осмотрелся, - а тут... даже лёд не сошел с пруда. И никаких уток на пруду, разумеется, нет. Да неважно уже, куда зимой деваются утки. Важно, что и весной их нет, а весна эта, может статься, последняя. Не для уток; для него. Кашлянул. Дурацкий шерстяной шарф щекочет; кусает шею, как в детстве. Когда же они изобретут ласковую шерсть? Такую, чтобы можно было в неё завернуться, как в кокон, или в полотенце на летней реке, и долго-долго стаять, укутываясь и наслаждаясь? Пальто не грело, шарф раздражал; шапка, единственное, что не беспокоило его, теперь бесила: сегодня она продувалась мартовским холодком; старая, тонкого плетения, шапочка. Холден брёл вдоль спящих аттракционов, мимо далёкого детства, укрытого снегом, «словно пеплом истлевших лет». Мимо детского колеса обозрения, которого нет здесь уже лет тридцать; мимо взрослого колеса обозрения, которого нет лет двадцать. Холден шел по мощёной дорожке, примерно, но только примерно, повторяющей маршрут старой тропинки грубого асфальта, словно уложенного прямо на землю. На тот асфальт, когда-то давно, совсем ребёнком, он упал, расцарапав коленку, и, что куда обиднее, уронил сахарную вату, почти целую; уронил прямо в августовскую пыль. За ватой всю дорогу охотились осы, пьяные, как многие мужики вокруг пруда. И мама тащила дошкольника Холдена поскорее домой. А он поначалу не спешил. Ведь сегодня был обещанный мамой праздник: аттракционы, цирк, сахарная вата, - последнее воскресенье августа, а завтра... Завтра была школа; работа; сентябрь и осень... Зачем спешить из августа домой, если сразу за порогом квартиры – сентябрь? Но мир, - мир гудел вокруг пьяными осами, норовя укусить их двоих: маму – хмельными криками распоясавшихся мужиков; Холдена: мерзким видом нетрезвых взрослых, блюющих в кустах или кричащих на лавках... Сумасшедший смех вокруг, почти бегство: его и матери, прочь от пруда; ободранная коленка, потерянная вата. Осы, пьяные мужики, август... И солнце, предательски, даже дьявольски-весело светившее на всю эту воскресную вакханалию. Это был, наверное, 91-й год. А сейчас... Мартовское солнце предательски рано отползало на запад; день поджимал хвост. Холден шел к выходу из парка, ухмыляясь: ну что это за весна, когда темнеет уже так рано? Что это за пруд без уток? Куда, чёрт их дери, кто, и зачем укатил эти два колеса обозрения? К чему было их убирать?.. Он не додумал, только злее затянулся сигаретой. Подходя к арке выхода, сплюнул бычок прямо под ноги; хотел обернуться, но не стал. На ушедшее детство нельзя обернуться. Перед глазами всегда будет сегодняшний день. Трамвай подошел вовремя, впрочем, в последние годы это не удивляло: время словно слилось с реальностью, стало чем-то монотонным, монолитным, скупым. Ни опозданий, ни ожиданий... Да и трамваи за много лет изменились: теперь это не стучащие каблучками юркие рыбки, лязгающие и тряские, с милыми жабрами-дверцами, складывающимися гармошкой, а... Теперь это какие-то двухэтажные каравеллы, чьи двери настолько сенсорные, что даже не открываются, просто исчезают на остановках. Трамвай поглотил его, как крупная рыба; в вагоне было пусто и светло. Мчась от парка в сторону спального района, через большущий город, Холден даже не удивлялся, что не узнаёт ничего, или почти ничего. Новые застройки преобразили, омолодили, напоили энергией этот тихий парковый район. Глядя в панорамные окна, Холден думал, что город теперь не его, и он сам - уже не город, а так... Вроде как раньше: скиталец в длинном чёрном плаще, с шарфом, небрежно повязанным на шею. Юноша-романтик, прячущий от города тайны мира, и подсматривающий тайны города, гуляющий ночи напролёт по безлюдным улицам, воображая себе (и о себе) невесть что.... Только теперь он смотрел на мир сквозь очки, а мелкие бесконечные долги ласково, но верно давили на его плечи. Когда-то Холден отрицал мир, город, глянец, поливинил, а сейчас вот: выбрался на прогулку; вылез из съёмной конуры, уже третьей с лета. Выглянул посмотреть, как оно там, в лесу, в парке, у пруда; сутулясь, побродил по знакомым местам, сердясь на ветер и зябкость затянувшейся зимы. Но ничего не обрадовало его, не утешило. Весна осталась где-то за облаками, а с нею - и вся блажь: бродить по тропкам, ласково вспоминать, и лелеять вспомянутое... Колёса даже не стучали. Стерильная тишина вагона, живые огоньки незнакомого района; всё было каким-то липовым, вычурным, скучным. Последнюю сигарету Холден решил докурить, пройдясь по городу: может, вид ночных закоулков вернёт ему что-то, чем можно обрадоваться? А что? Срезать время, порвать петлю пути: просто пройти три квартала напрямки, как в пресловутое доброе время. И почему тьма так притягивает воображение? Почему чёрный холст улиц интереснее дневных картин? Луна рисует, скупясь на свет, а солнце плещет его горстями, не скаредничая и не жеманничая, но... Наверное, день, это законченная мозаика. Она собранна, освещена солнцем вся, словно картинка из пазлов. И если люди придумали собирать картинки из пазлов, а не покупать готовые репродукции, то... Как естественна их тяга, даже любовь к ночи, к тьме, к тайнам, к визуальным недосказанностям. Улицы ещё полны людьми, но проулки и переходы почти пустовали. Холден шел, кутаясь в сумерки, чуть дрожа от ностальгии. Она накатила, но не она заставляла его дрожать. Размышляя, он вспомнил одну игру... Холден вспомнил картину. Это была игрушка, полезное занятие для скучающего интеллигента, за которым хорошо отдыхается от интеллектуального труда. Это были пазлы. Картина Ван Гога; судя по обложке - «Пшеничное поле». Холден уже собрал три похожих. Только вот... Вообще Ван Гог казался Холдену тем художником, кого достойно собирать. Только так получалось, что с началом этого увлечения – сбора пазлов – Холден всё чаще и чаще переезжает с места на место: то хозяйка съёмной двушки, находившейся на самом отшибе, решила вдруг удвоить цену, и ему пришлось искать однушку, уже в престижном районе, из-за чего пришлось расстаться с частью заботливо собранной для двушки мебели, и вообще лишиться многих хороших, но лишних вещей. То хозяин уже съёмной однушки решит поселить в ней родственников, и прогонит Холдена в нарушение договора, то... Навстречу Холдену попалась пьяная компашка тинэйджеров, и он потерял суть мысли, а когда нашел, это были раздумья о пазлах. Мартовская ночь и очарование городских сумерек как-то вылетели из головы. На сердце стало тревожно, без приятной лёгкости предвкушения. Нет. Холден вспомнил пазлы. Первая картина, собранная им, была картиной Ван Гога, «Звёздная ночь». И эта картина стала первой, которую Холден забыл на съёмной квартире. Не до картин тогда было, да. Но... Он собрал её незадолго до выселения. Внезапного и далеко неприятного. А сейчас он вспомнил, что и второе выселение случилось через пару дней после завершения «Звёздной ночи над Роной». Холден купил сюжет, похожий на оставленный им в двушке. Только теперь Холден вспомнил, что и с предыдущей квартиры, пять лет назад, его попросили после того, как он собрал что-то из серии пазлов. И вроде «Ирисы». Чертовщина? Она. Холден Колфилд ускорил шаги. Ночь больше не очаровывала. Наоборот. Во дворе и в подъезде - ни души. Холден взбежал по лестнице, лихорадочно отпер дверь и так же стремительно заперся. Метнулся в комнату, где под старенькой раскладушкой лежала коробка с картиной. Задвинутая пинком, и, наверное, уже покрытая пылью. Сперва он думал, что в коробку случайно положили не тот набор. Это открылось вместе с крышкой: чёрные, зелёные и красные пазлы никак не доходили под сине-желтое «Пшеничное поле» Ван Гога. Их и собирать не было смысла. И коробка была отставлена. На время. Электричество он не включил, - предательская лампа в коридоре перегорела как раз утром, а в комнате люстры не было, он всегда обходился настольной лампой. В свете фонаря и соседских окон Холден стоял у незаправленной кровати, и смотрел в тонкую щель между сползшим одеялом и грязным ковролином, - туда, где лежала открытая им игра. Жуманжи? – это было бы смешно. Ацкий Клоун из-под кровати? – ну да, ага... Стук в дверь, за которой Жуть? – возможно. Холден усмехнулся, но без эмоций. Он помнил: от зимнего нечего делать он несколько недель назад решил собрать пазлы, чтобы хоть посмотреть, что же ему досталось. Опытный сборщик, не новичок, Холден вскоре составил все края картины, и методично, словно паук, принялся плести, собирать в единую цепь звенья-кусочки-штрихи картины. И как-то вдруг ему показалось, что рабочие фабрики над ним поиздевались: создали какую-то дичь, и отправили случайному бедолаге вместо нормальной игры. Просто вот такая первоапрельская шуточка. Какова вероятность, что именно эту коробку купил бы не Холден в феврале, а кто-то другой, в конце марта, и открыл бы ко Дню смеха? Пазлы легко складывались в полноростовый портрет: ботинки на толстой, джинсы, серый снег и чёрный фон трущобы или завода, много труб, какие-то блоки или кирпичи. Над коленями образовывался плащ или пальто, потом карманы с руками в красных перчатках, потом зелёный шарф. Не то, что бы мрачное или пугающее что-то, но... Иногда посмотришь на картины Брейгеля, и тебя начинает подташнивать. Или на современных уродцев, в которых художники запечатлели свои больные души. Мерзко и противно, словно жизнь – земной ад, и ты в нём уже мучаешься. Тогда Холден Колфилд отбросил коробку во второй раз. В третий раз он понял, что этот человек на портрете выходит очень похожим на него самого, и едва прикрыв крышку, пнул коробку с пазлами под кровать, зашвырнув туда и картину. А сейчас... Какая-то смутная тревога вдруг обняла за плечи Холдена. Он потянулся в карман, но нашел лишь пустую пачку, хотел выпить воды, но не пошел на кухню – его остановила пустая бутылка из-под минералки, стоящая на столе. И он решился – как был, не раздеваясь. Холден нырнул под кровать, под свисшее одеяло, и полез по пыльному ковролину за коробкой: сейчас он понял, что его тогда напугало: лицо. А не его ли, Холдена, лицо будет там, в сочетании пазлов? Выкинуть, сжечь, истребить несобранный портрет проклятого незнакомца! И больше никогда не покупать эти чёртовы пазлы... Заползая всё дальше и дальше, он пытался нащупать картину, коробку, игру... Под кроватью было темно, тихо. Там за Холденом Колфилдом и явилась Смерть.