Всё во имя науки

— Вова, ну не переживай ты, Вова всё хорошо будет, я просчитал все возможные исходы, которые могут случиться во время данной операции, и учитывая мою теорию… — Коля говорит много, монотонно, но Вова пропускает слова мимо ушей, словно вода сквозь пальцы. Глаза его блестят от слёз, руки дрожат со скальпелем в руке. — Вова, мы бессмертны, со мной точно ничего не будет, Вова, это всё во имя науки, — у Коли голос жалобный, будто ребенок просит у матери шоколадку купить, и он был бы рад, если бы это было всего лишь шоколадка или что-то ещё. Но Коля просит нечто, отчего кровь стынет, а перед глазами плывет всё. Коля просит провести вскрытие на нём, просит с невинным милым лицом и легкой улыбкой на губах — будто он сейчас будет читать отсчет о выращивании гороха на собрании, но никак не умолять раскроить его как свинью на мясо. «Пожалуйста, Вова», — голос тихий, шепчет едва, чтобы не спугнуть, за руку держит, не давая сбежать отсюда. У Коли в глазах блеск, как у ребенка, заинтересованного чем-то, и взгляд тяжело отвести и трудно сопротивляться. — Я… Я не могу, Коль, это слишком, это ведь опыты над тобой проводить? — у него голос почти срывается во всхлипы сплошные, глаза его блестят не от интереса детского, а от слёз. Мотает головой из стороны в сторону, желая отказаться от всего этого, а лучше и Колю отговорить от затеи этой. Взгляд Коли меняется моментально: заинтересованность и блеск в глазах сменяются безразличием и холодом, он вздыхает наиграно тяжко: «Что ж, хорошо, я найду другого ассистента в данном деле, который проявляет больше интереса к науке», — улыбается приторно сладко на этих словах. Вова согласиться хочет с этим, вот только останавливает его что-то, останавливает мысль о том, что Коля и сам себя раскроит, не жалея себя ни капельки, ставя на себе большие испытания без какого-либо контроля. Потому что ни один нормальный человек не согласится расчленить другого. Потому что некто другой может еще больше вреда причинить, загоревшись этим энтузиазмом нездоровым. Вове стыдно думать о том, что он соглашается на это. Он не говорит прямо, только кивает еле заметно и тихо говорит: «Только если ты под наркозом будешь и без вытаскивания органов» Коля моментально расцветает, что-то балаболя о сути их работы, которую они будут проделывать сообща. Говорит много, заумными словами, и Вова как обычно не понимает почти ничего — он так же чувствовал себя с Лёней, вот только разные темы разговором у них. На небольшом столике около стола, стоят и шприцы с различными жидкостями, и таблетки, и ножницы со скальпелями разного размера, и спирт с бинтами и нитками, видит хирургические иглы. Коля быстро снимает с себя одежду, оставаясь в неглиже в этой холодной комнате, оборудованной под почти хирургический кабинет. Ложится на стол, вытягиваясь как по струнке. Видеть его голым Вова привык — не один год вместе, привык к совместным ночам и прикосновениям, но он никогда и не представлял, что всё дойдет до такого. И не верит собственным глазам, что это на самом деле происходит. — Вов, видишь ремни? К ногам их пристегивай, — у лодыжек ремни черные кожаные, и Вова ловким движением застегивает их. — Если у тебя все эти разговоры о расчленении были прелюдией к сексу, то так и говори, что ты теперь из этих… Ну которые на эрогуру… — Нет, Вовочка, у меня всё во имя науки, — Вова вздыхает огорченно, лучше бы это всё шуткой отвратительной оказалось, вместе с тем и спокойней на душе стало, не любит он тех, кто на эрогуру дрочит. Вслед за ногами закрепляются на ремни и кисти рук: «Ты ведь точно под наркозом будешь?», — сомнения в голову его лезут светлую, иначе зачем ремни при наркозе, но Коля лишь уверяет его в очередной раз уверяет, что все так и задумано. Он натягивает перчатки на себя, протирает латексную поверхность спиртом, как и кожу живота и груди Коли. Скальпель в его руках дрожит, но ему лишь командуют: «Режь». И он подносит лезвие к тонкой белой коже, к самой середине, где находятся ключицы. Ещё недавно кожа Коли багровела на шее, плечах и груди от пылких поцелуев с едва заметными следами от зубов, теперь же кожа алеет от бисеринок крови, подступившей от крошечного пореза, и размазались эти бисеринки в тот же миг, превращаясь в размазанное пятно. Тело под ним дергается, и Вова тут же отходит от него, расспрашивая о продолжении. Коля шипит про рефлексы и слишком туго затянутые ремни, но не просит их ослабить — Вова оставляет всё как есть. Увереннее подносит руку к коже, и едва задевая полосует, словно это кошка царапнула. Коля говорит, что такими темпами они будут целую неделю тут торчать. Вова в ответ лишь кивает. Он вонзает лезвие в плоть и кровь сочится уже не маленькими капельками, а струйкой тонкой. Под ним ни кричат, ни стенают, лишь выжидают продолжения всего действия. Вова ведет скальпель вниз с трудом разрезая кожу — она мнётся, скользит под пальцами, лишь с большим усилием по миллиметру он прорезает её, спускаясь всё ниже и ниже. Глядит на реакцию Коли — он кусает губу, хрипит, отводит взгляд, дрожит как осиновый лист. «Всё хорошо, продолжай», — сквозь зубы говорит, а Вова соглашается. Ведет резче, напористее, разводит кожу в разные стороны, раскрывая весь внутренний мир Коли на обозрение всем. Зажимает сосуды, чтобы кровь фонтаном не шла, проводит рукой по разрезу, и глазам не верит своим — действительно раскроил Колю и даже не ревет, только дышит часто и зачарованно на органы смотрит. Это не тоже самое, что органы мертвого человека — тут всё живёт, движется едва зримо для глаза человеческого, Вова словно слышит звуки, издаваемые органами. Пальцем притрагивается к тонкой кишке, гладит легонько. — Как ощущения, Коля? — Вова смотрит тому в глаза, а у Коли лицо белое, словно умрет вот-вот, — Коль? — Бери образцы тканей с органов, — голос у него дрожит, температура тела поднимается, тело словно печка раскаленная, и Вова в ответ вопрошает: «Может не надо?» А в ответ лишь безжизненное: «Всё ради науки, Вов, все ради науки», — но Вова не умеет образцы тканей брать. Он по указке из найденного справочника срезает кусочки плоти, кладя их в формалин. Каждый орган в разную ёмкость — Коля большего не просит, остальное само доделает. Его перчатки все в крови, с его лица пот течет ручьём, он смазывает его рукавом халата, размазывая кровь чужую по его лицу. Образец сердца Вова взять не смог — к нему подобраться тяжело сквозь ребра, но про образец на сердце ничего и не было сказано. Коля не кричит, не говорит, дышит тяжело, а ему в ответ: «Скоро всё закончится, я всё закончил почти», — слова эти давят на уши и вдалбливаются в голову, разрывая её на части. Вот только впереди ещё зашивание и Вова не знает, как будет действовать, одно дело просто сшивать ткань, другое дело сшивать плоть человека живого, даже не мертвого. Вова реветь хочет от бессилия, но терпит, вот заштопает Колю и будет реветь сколько влезет. Хирургическая игра, шовный материал, он пытается делать как можно быстрее всё, чтобы закончилась всё, Коля под ним ревёт почти незаметно. Руки дрожат как у алкоголика, у Вовы у самого температура поднимается, шепчет: «Тише, тише», — то ли для себя, то ли для Коли. Резать было легче, чем зашивать, рушить всегда легче, чем чинить. Швы выходят кривые большие неровные, сквозь них просачивается кровь и ошметки плоти — Вова промачивает их ватой, в попытке убрать, но становится всё хуже и хуже. «Кто-нибудь, помогите», — молит он, но на помощь никто не идёт, никто и не придёт. Ему одному разгребать всё это. *** — Это был интересный опыт, — Коля очнулся спустя две недели только, на нём ни единого шрама нет, ест и пьёт легко, говорит без запинок, — Я словно умер тогда на столе, но это было необычно. Вова кивает, вспоминая собственную истерику после всего этого, как ревел долго-долго, захлёбываясь в собственных соплях и слезах. — Интересно, а если городу отрубить голову, то она отрастет? Вова разбивает кружку, что выпала у него из рук.