Esperanza y Ron

      — Levántate, Luis..       — Tu deber llama a su amo.       Корпус приподнимается на дрожащих руках, чьи острые локти уперелись в матрас. Тихий скрип пружин заставляет морщиться в отвращении. Даже столь незначительный звук бьёт по пустой, но при этом тяжёлой черепной коробке. Словно кора налилась свинцом, а внутренности лишь заполняет воздух, гуляющий ветер по пустоте. Шея кажется уже настолько слабой опорой, что голова невольно снова откидывается назад, а там и тело вновь падает на пожелтевшую ткань матраса.       Порой сил уже не остаётся на то, чтобы подняться, не то, что ровно устоять на ногах.       Но долг перед людьми вынуждает.       — Levántate.       И Луис встаёт. Через боль, на стёртых в кровь коленях. Слишком рано сдаваться.       Неважно, сколько он будет держаться, но он выдержит.       — Que ingenuo.       Юноша вяло машет рукой, пытаясь разогнать стайку мух — собственные мысли. Серые бинты немного спадают с кистей рук, щекоча кожу своим тонкой тканью, что ненадолго нашла свою точку соприкосновения. Но тот лишь цыкает под нос, чувствуя медленно тянущуюся, как патока, лень. Грязная смесь из тупой, горькой боли и неоправданной, но такой сладкой в какой-то момент лени буквально облепила чужой тело, впитываясь и вызывая сонливую усталость. Хочется вновь отдаться Морфею, пока действительность вновь не наточила свои ножи.       Но Луис вдруг слабо улыбается. Его характер не теряет соки жизнерадостности, неважно, сколько бы из самой души не выжали соков. Возможно, тому виной собственный слепой оптимизм, что потрескался, но не разваливался. А может шум моря за окном, что вместо противных пружин матраса начинает ласкать чужие уши.       Ещё совсем утро, но юноша чувствует свежесть, идущую из открытых ставней. Когда рыжеватую, уже грязную копну волос колышет лёгкий ветер, перебирая чужие лоскуты прядей. Из головы исчезает былая тяжесть, словно с неё сдули слой пыли, чтобы вспомнить былое и прикоснуться к воспоминаниям. К тем временам, когда ещё было всё хорошо.       И в погоне за прошлым счастьем, будто наркотик, он питает эти воспоминания, жгущие чувством ностальгии. Они все здесь, на этом острове. Где время застыло, погрузившись в одну эпоху. Оно не отпустит, потому что Луис не хочет это отпускать. Ему слишком дорого всё это, и дабы сбежать от ненавистной реальности, стоит перелистнуть на несколько страниц назад…       — Veo que ya estás levantado, — хриплый голос заставляет обернуться, непосредственно взглянуть на незваного гостя, который на деле воплощал самого хозяина. Не только дома, но и острова в целом.       Юноша смущённо улыбается, почесывая лохматый затылок, когда на чужих сухих губах расплывается небольшая, но добрая ухмылка.       — Tuve que levantarme, — он выдыхает, пока уста потеряли улыбку из виду, видя лишь грусть мельком.       — Para que nadie te obligará a levantarte tan temprano, — мужчина прикрывает глаза, пока отдаётся глухой стук его шагов. Руки держит в карманах, пока его стан действительно приобрел некоторые расслабленные черты, позволяя немного сгорбиться.       — Bueno, sí, me levanté, — ох уж эти разговоры ни о чем. Тем не менее, этим венесуэльцу они и нравились. На этом острове он может так разговаривать, зная, что косых взглядов он за это не получит. Порой кажется, что дозволено даже больше, чем полагается.       Но Диего всё равно контролирует, позволяя насытиться былыми временами, пить из бездонной чаши столько, сколько влезет…       — Todavía me dormiría, ayer te fuiste dolorosamente con ron, — кубинец слишком тяжело вздыхает, когда слышится звон пустых сосудов, осушенных слишком рьяно. Он берет их в руки, и парень понимает — он как раз пришел забрать бутылки, в случае спящего парня старавшегося бы сделать это как можно незаметней. — No aprenderá a beber correctamente si sigue metiéndose todo de una vez. Entonces el hígado debajo de la cerca se caerá tarde o temprano. — дабы не нагружать пробуженный разум, мужчина тихо острит, кратко ухмыляясь, пока слепой глаз ловит своим расфокусированным взглядом чужой силуэт, со стороны которого вырывается такой же тихий смех.       — Realmente me excedí ayer, lo siento, puse demasiado en tus suministros, — Луису и правда неловко, но улыбки тот не теряет и не собирается. От этого мужчине только спокойней на душе, ведь от простого юнца не выждешь выпавших скелетов из шкафа.       — No te preocupes por eso. — Куба даже неожиданно даже для самого себя звучит как-то слишком расслабленно и заботливо, словно венесуэлец его собственное чадо, будто ему простили его детскую шалость, как только он раскаялся в содеянном. Но сам Венесуэла и не удивляется. Он привык. — Aún así, tengo más.       Луис расслабленно, оттого и искренне смеётся по своему, по молодому, чтобы после снова осесть на скрипучий матрас, когда кубинец вновь уходит. На душе словно легче стало. Не париться об этом.       Для него и не будет здесь каких-то переживаний, живущих у него дома, которые вселились в его родных людей, отчего слова превращаются в больные осколки. Он не понимал, почему семья ему приносит такую боль, пока совершенно сторонний человек относится к нему с бо́льшим пониманием. Загадка, не дающая покоя столь юному уму не один десяток лет, и именно на этом острове.       — ¿No eres especial entre los tuyos?       Венесуэла и не отрицает. Но не из-за чувств собственного превосходства и важности, делающим его выше остальных. Он это не отрицает, поскольку не единственный в своем роде. Точно такой же, как и его братья с сестрой. Не вылупившийся под соколиным крылом испанских завоевателей, а имеющий собственного родителя, взрастившего и упокоившегося, оставив потомков для их дальнейшей судьбы. Теперь сам он носитель святого для них имени Боливара, но вина которого повлекла за собой распад Великой Колумбии. Такие же трещины, как и на его руках — кровоточащие, постоянно и болезненно напоминающие о себе, рождая ком за ребрами, что балластом начинает тянуть вниз, на самое дно.       Но после он встретил Диего.       Рядового имперского воспитанника, не имеющего ни имени, ни родной крови, ни каких-то прав. Оборванного мальчишку на цепи, которого силой выдернули из слабых женских рук, пресекая девичий вопль на корню, в самой глотке, набитой свинцом. Рядовой воспитанник, которому оставалось лишь ютиться за тенью своего господина. Хозяина.       Куча обещаний, что он больше никогда ни перед не встанет на колени. И растерянный взгляд венесуэльца, стоило заметить, как крепко чужие пальцы сжимают вылитую из стекла стопку, где ещё плещется бурое пойло.       Уж лучше ему выстрелят в колено, чем он опуститься на них, чтобы быть ниже его, и как можно ближе к земленой грязи.       — ¡Por favor, no los toque!       — Resistiré hasta el día de mi muerte. — твердо парирует он, пока блеск виден даже в слепом глазе, что впился диким, волчьим взглядом в танцующий напротив огонь.       — ¡Me conoces desde hace mucho tiempo! Puedes azotarme, es mejor matarme de inmediato, pero por favor, ¡salva sus vidas!       Умирать ему есть за что, как и бороться. Ничего больше нет, кроме собственного люда.       И когда к тебе сверху наклоняются, а губы кривятся в ухмылке, дыша прямо в лицо.       — Me encanta tu forma de mendicidad       То, чего Луис никогда не увидит, но можешь лишь догадываться. Видеть перед собой не потухающий веками костер бунтарства, который смог захватить остров полностью, изничтожить всё, к чему кубинец так долго питал ненависть. Наконец заполучив дары правосудия.       И Венесуэла не опускал руки, как и Диего их не опускал, даже потеряв свой стержень, его щенячья преданность социализму осталась. Им обоим тяжко, но мужчина смог начать жить заново, один, без чьей-либо указки. Парень тоже научиться, будет к этому стремиться. Главное, не сдаваться.       Как этот остров, что пережил многое и смог застыть во времени. Как его хозяин, что поклялся больше никогда не молить кого-то, стоя на коленях. Больше никогда не приклониться перед кем-либо. Он не подчинится. Он будет бунтовать.       И Луису давало это хрупкую надежду, что и в нем может проснуться эта порой ценная черта, не дающая учахнуть в грязи собственных проблем. Что он ещё может бороться, как тот, кто дарит ему то самое жгучее чувство ностальгии.       — Gracias.       Очень тихое, но не скрывшееся от чужого внимания, когда горло бутылки отнимают от губ.       — ¿Gracias por eso?       Вопрошают с непониманием, либо же попросту не ожидая таких слов.       — Por la esperanza.