Что могло бы быть

      Филип приоткрывает рот и подчиняется напору.       Его (ого, уже «его», ха-ха) «белый пиджак» (попробуй иначе найди в толпе) ловко умыкнул Филипа от какого-то мрачного Хранителя Душ (так вроде? да пох, и правда душнила), в общем, прочь от обезумевшей толпы в укромную подсобку. Неоны, приглушенный свет, коробки да пространство — ах она, идиллия, будет, где развернуться. И, может, не разок. Или не два?..       От этой мысли Филип невольно покраснел, но застенчиво-решительно потянулся к губам своего (не собственник!) спутника. Его губы встретили беспечно-невозмутимо, в противовес Филиповой неуверенности, и черт, этот вот его (ну ладно, таки немного собственник) убийца целовался очень даже крышесносно. Конечно, в блоге про это молчок.       Филип сдавленно ахнул, тая от властного поцелуя, охотно передавая главенство Коринфянину. Пальцами он невольно сжал лацканы пиджака — для самоподдержки, естественно, ноги-то ватные стали, вот-вот и подкосятся, и он чувствует себя девчонкой-подростком с первым поцелуем в Валентинов день. После признания. И шоколадных конфет. Но хоть пока ни конфет, ни признания, Филип как-то уже считает себя принадлежащим ему. Или его, принадлежащим ему — один фиг. В общем, — принадлежность да еще убийце, черт, как романтично. Он убил мое сердце, он уже в нем, Филип возвышенно изрек бы, да не может, его ведь целуют.       К черту цветы, цветы нафиг сдались. Вот Бейлис можно. И немножко дури. И мороженого — ну того, что «Pistachio Pistachio» от Ben&Jerry. С вырезанными (чужими, конечно!) глазами в качестве презента на Рождество и на День Рождения он смирится. Позже, они бы охотились вместе, он бы его научил, возможно. Нет? Ну, переживет. Будет, значит, в сторонке тихонько восхищаться.       А потом… О да, потом, после очередного возвращения его убийцы с охоты — он уже представляет его всего в крови, ну ладно, можно не всего, вдруг кто увидит, потому можно не кровавую баню, а легкую багряную бороздку там, кровяную дорожку, максимум — алые брызги на груди под рубашкой, — так вот, это так распаляет, и у них будет горячий секс, полный и жесткости, и жестокости, и нежности одновременно, безраздельного обладания и душещипательных — не историй, хотя вот слов можно. Болтать в постели он любил.       — Идеально, — (вот да, примерно так) глухо мурлычет Коринфянин о чем-то о своем, меж тем как Филип все о чем-то «о нашем». Но его губу прикусывают, втягивают в новый поцелуй и он, закрывая глаза, совсем не сопротивляется.       Филипа держат в крепких объятьях, положив одну ладонь на щеку, большим пальцем гладят скулу. Затем крепкие (о да, такие крепкие, сильные) руки лениво гладят его спину (везде, пожалуйста), поясницу (я же попросил), затем спускаются ниже, сжимают ягодицы (спасибо, боже) и Филип уже в шаге от того, чтоб не упасть на колени и не отсосать у него прямо сейчас. Собственно, почти это он и делает, но его хватают за волосы, слегка встряхивая, чтоб стоял ровно-смирно. Он-то стоит. У него тоже. А у его друга…       Ты совсем уже отъехал мозгами, Филип, думает он сам, но бесконтрольно кладет руку Коринфянину на пах, расплываясь в восторженно-триумфальной (глупой) улыбке. Его подначивают — ну вот просто берут ладонь и прижимают ее к своим штанам сильнее, мол, прочувствуй хорошенько. Явно намек — нет, подготовка к трапезе (вот черт, так и надо будет написать в какой-то статье, хорошее словосочетание — стоп, какой нахуй блог, Филип!). Он себя одергивает, но Коринфянин его секундной заминки не замечает (ему просто поебать) и подцепляет указательным пальцем край Филиповых брюк. И Филип не улавливает момента, как сам приспускает штаны, как готов прогнуться, повернуться, да хоть раком встать, пусть только скажут, он готов на любые приемлемые и не очень предложения (хотя для «69» все же многолюдно), но его толкают к стене. Супер! Спереди даже лучше — в тесном проходе у стеллажей, где они устроились, он бросает взгляд вниз, даже в неоновом полумраке улавливая «неоны» посолиднее. В общем, Филип в экзальтации, Коринфянин в нетерпении, члены наготове, вот она, лирика.       Филип отвлекается не пойми на что, на какую-то ерунду, как всегда — ладно-ладно, блеск очков не ерунда, интересно, какие у него глаза? Карие? Серые? Голубые? Серо-голубые? А ресницы?       — Ох боги, — но выстанывает, когда его подготавливают, попутно расцеловывая и облизывая шею, а сам потом ногой обхватывает мощные (о да, мощные, как и руки) бедра своего очаровательного убийцы. А потом этот его очаровательный убийца берет его за шею, и, ну… берет. Как надо и даже лучше. Смачно так, размашисто, без громких стонов (это Филип сдерживает себя еле-еле), хотя с сиплым рычанием и вздохами наслаждения.       Ситц, то и дело, вздрагивает от удовольствия, обхватывает сильные широкие плечи для равновесия, и своего, душевного тоже. Подрагивают и его ресницы, он жмурится и шепчет на ухо Коринфянину ту же шарманку, что он только его и что сам готов вечно принадлежать ему, как там у безрассудных подростков, «я твой — ты моя», любовь до гроба и все такое прочее (что поделать, он влюбчивый!), на что Коринфянин (ему кажется?) бормочет что-то типа «я — свой, ты — наше» и что-то о сне (вроде), наверное, о хорошем («желаю»?) сне, такое ему и не снилось, он, конечно же (?), имеет ввиду. «О да, дорогой, как и мне! Мне тоже, я и представить не мог!» — хочется поклясться, и Филип вроде даже говорит, а может просто бормочет (черти что, отмахивается Коринфянин, закатив глаза до черных небес), лепечет в иступленном сладком удовольствии, не думая что кому и как.       В общем, рот ему закрывают (затыкают) поцелуем, внутри Филипа снова просыпается первобытный блогер/поэт, который с одобрением возмущается «каков наглец!», но выражает это по-своему, по-поцелуйнически — со всей страстью и за секунды перед бессилием. Он сам теперь почти вылизывает рот своему зверю, слово «зверь» только в голову и лезет после всех этих действий. Крепче сжимая шею хищника, второй рукой Филип сжимает короткие жесткие волосы, и поддается, выгибается, стонет, уже не сдерживаясь и даже хныча, чувствуя близкую разрядку.       Ахает снова, уже предвкушая момент «после». И договора о следующей встрече. И саму следующую встречу, можно в том новом ресторане «У Сида», недавно открылся, неплохой такой, а, может, вообще сразу у него дома. Он бы купил бутыль классного вина и приготовил бы лазанью (Кори же любит лазанью?), закончить вечер можно бы мороженым, но лучше их сексом. О да, после уютной беседы-ужина они бы перешли в спальню…       А потом были бы завтраки в постель каждый день, ну ладно, не каждый, так, через день, может, или три. По выходным обязательно (!) совместные прогулки в парке (?), да хоть голубей кормить у той чертовой лавки, или поездка за покупками в тот большущий крутой ТЦ, а в отпуск можно махнуть в горы. Там, кстати, чудный семейный отельчик, как раз в Грэйвенсвилле, у них на территории есть бассейн и уютная барбекю-терраска — так было написано в отзывах, Филип читал.       Потом, возможно когда-то, они смогут устроить себе праздник и съездить (слетать) во Флориду (Голландию), Филип давно хотел побывать там. Ну и там тоже. Везде, короче. Конечно, он не настаивает, и, конечно, если у его избранника будет время и лишние деньги — и нет, он не за деньгами, Филип вообще не такой, он сам зарабатывал, правда, не так, чтобы много, но на жизнь хватало, — короче, за деньгами вообще он не охотник, но, ладно, чего греха таить, лишними те никогда не будут. Так вот, они могли бы объединить их бюджет и… Интересно, а чем он занимается в реальной жизни? То есть, какое у него прикрытие? Он ведь где-то работает, должен работать, наверное, может, в сфере IT или там в какой-то супер мега-крутой фирме? Может даже супер мега-крутой босс этой супер мега-крутой фирмы: костюмчик-то у него солидный, очки тоже, в общем, он на стиле, эдакий жигало. И обувь, мокасины из кожи, вряд ли крокоди… Стоп! Да какая разница, пусть он будет хоть продавцом-консультантом… в супер мега-крутой фирме — Филипу ПЛЕВАТЬ (но босс все же посолидней).       Эх, правда жизни — все это ерунда, но в чем Ситц точно не сомневался — его убийца чертовски загадочен и чертовски опасен. Но ладно. Все они здесь чертовски загадочные и чертовски опасные, он сам знал, сам сунулся, как бы дело обязывает и фанатская преданность тоже. Пф, Бугимен, как он их провел, а, как детей! Как детей провел, и еще такую плюху получил — встретиться с самим Коринфянином, и не только встреча, а поцелуи–объятья–секс–три собаки и шале где-то в Альпах, а там и совместная пенсия. В Ницце. Супер.       Прекрасная жизнь сменяется картинка за картинкой, и Филип неосознанно улыбается в поцелуй, дышит учащенней, задыхается от чужого томного напора, который даже превзошел его ожидания. Его берут за шею, крепко, но не сжимают, просто пока держат, демонстрируя превосходство. И снова целуют, медленно, развязно. Вот ты глупый, Филип, уже столько нафантазировал, не спеши, все еще впере…       Дверь вдруг открывается.       Да еб твою мать!       Хочется вскричать, но Филип лишь нервно дергается. Это возвращает его в реальность, будто окатили ледяной водой. Весь запал вдруг пропадает, а страсть невольно сменяется тревогой.       — О, ребята… В чем… в чем дело?       Он робко улыбается и медленно подходит к непрошенным гостям, какая-то баба и старый мужик — офисный работник что ль, кликуха Бухгалтер? Чего их бояться?       Ну, это, есть чего, подсказывает интуиция. И даже фантазия о собственном убийце-защитнике кажется уже именно что фантазией, причем весьма бредовой.       На все это Коринфянин смотрит со спокойной улыбкой. Что будет дальше, он знает прекрасно. Кто приходит с ножом от ножа и умирает, даже если — тем более если, — нож пустышка.       И все же не сдерживает тихого смешка, слушая испуганный лепет Филипа, что-то там про «понять» и «научиться».       Вот идиот-то.       Хорошо, Филип…       — Хорошо, — Коринфянин поправляет манжеты, — мы тебя научим.