Драгоценность

Гет
R
Завершён
38
автор
Размер:
8 страниц, 1 часть
Описание:
Посвящение:
Примечания:
Публикация на других ресурсах:
Уточнять у автора/переводчика
Награды от читателей:
38 Нравится 23 Отзывы 7 В сборник Скачать

Драгоценность

Настройки текста

Эльдар вступали в брак единожды в жизни, по любви или хотя бы по свободной воле с обеих сторон… Многие, как повествуют о том истории, могли отстраниться от добра, ибо ничто не может совсем избежать тени зла, что лежит на Арде. Некоторые впали в гордыню и стали своевольны, и могли быть виновны в деяниях злобы, вражды, жадности и зависти. Но среди всех этих зол не было случая, чтобы кто-то среди эльфов взял кого-то в супруги насильно, ибо это целиком противно их природе, и принужденный к подобному расстался бы с жизнью и явился бы в Мандос. Обман или хитрость в этом деле были едва ли возможны…

Законы и обычаи эльдар, Morgoth’s Ring

* * *

»…Ночи на побережье холодны и одиноки, а для женщины — особенно. А потому, лорды Амон Эреб, скажу напрямую: ваш Камень стоит ровно столько, сколько я согласна за него взять, — ночь любви. Желаете Камня — придите и возьмите». Маглор дочитал письмо и замолчал. Потрясённая тишина опасливо жалась под высокими сводами Амон Эреб, только потрескивал огонь в камине да едва слышно шелестел, сворачиваясь по заложенным складкам, квадратик невозможного, немыслимого письма Эльвинг, дочери Диора, владетельницы Гаваней Сириона. А потом все семеро заговорили разом: — Она сошла с ума! — Как она посмела! — Что за насмешка?! — Я своим ушам не верю… — Да за такое их поубивать мало! Вспыхнуло, загомонило и снова затихло. Письмо лежало на столе неопровержимым доказательством того, что мир свернулся в трубочку, закончился и начался снова. Наконец заговорил Амрод: — Я не понял. Она что, серьёзно предлагает нам себя? — Нет! — зло отрезал Куруфин, с белым от ярости лицом. — Она покупает нас себе. За сильмарилл. — А как же Эарендиль, сын Туора и Идриль? — продолжал цепляться за остатки разумного Амрод. — Рассказывают, он жених Эльвинг, они встречаются… — Похоже, слишком редко встречаются! Ночуй Эарендиль почаще на берегу, а не в море, глядишь, мы бы вот этого письма не получили… — яд в голосе Куруфина отчетливо отдавал тоской. — Мы же… — Амрас обвёл братьев взглядом. — Мы же не всерьёз обсуждаем её предложение?! Это мерзко! Братья уводили глаза от его взгляда. Наконец заговорил Маэдрос, до этого неотрывно смотревший на письмо так, будто оно вот-вот вспыхнет и разлетится пеплом: — Мерзко было убивать её мать и отца в залах Менегрота. Мерзко было потерять её братьев в лесах Дориата, — Келегорм при этих словах дёрнулся, но промолчал. Это ведь его верные не уследили за двумя испуганными мальчишками. А Маэдрос продолжал: — Мерзко выполнять морготову работу. А это… это всего лишь унизительно. И снова — тишина, вязкая, тягучая. — Предлагаешь принести семь соломинок и посмотреть, кому повезёт? — Маглор казался бы совершенно спокойным, если бы не побелевшие кончики пальцев, которыми он вцепился в подлокотники стула. — Не семь. Вы с Атаринкэ женаты. Или ты хочешь сказать, что нить супружеской связи разлетелась в прах? Неимоверное облегчение промелькнуло в глазах Маглора, а Куруфин, закусив губу, покачал головой. — Значит, достанет пяти соломинок. — Четырёх. Все посмотрели на заговорившего Амраса, а тот кивнул на второго рыжего. — Ох ты… — усмехнулся Карантир, отрывая взгляд от кольца с крупным изумрудом, которое он то стаскивал с пальца, то надевал обратно. — А чего ещё мы о тебе не знаем, брат? Побледневший Амрод вскинул голову, но промолчал. — Кто она, Тэльво? — мягко спросил Маэдрос. — Почему… — Потому что это неважно, — Амрод говорил очень спокойно и совершенно безнадёжно. — Хватит того, что она синдэ из Дориата. Я… прости, Майтимо, я не стану врать, мы не женились ни по законам эльдар, ни по закону Эру, меня не связывает супружество, и я вряд ли когда-нибудь её увижу, но я не могу. Просто не могу… — И не надо, — поднялся со своего места молчавший до того Келегорм. Глаза его горели горячечным звериным огнём. — Я пойду. Говорят, она похожа… Можно было не продолжать. И так понятно, с кем сравнивали красоту Эльвинг, дочери Диора и внучки Лютиэн. — Ты нужен нам живым, — Маэдрос тоже встал и пристально смотрел на брата, словно силясь понять, на что тот способен. — Если… — Да не будет никакого «если», — отмахнулся Келегорм. — Она всего лишь наглая смертная девчонка, которую сжигают желания тела. Я вернусь, и вернусь с сильмариллом.

* * *

Келегорм вернулся быстро. Целый, невредимый и без сильмарилла. Рассказывать что-либо братьям он отказался наотрез, вусмерть поругавшись со всеми, и умчался на северные разъезды бить орков и не успевшую разбежаться от озверевшего охотника дичь. Вторым в Гавани отправился Амрас. Его не было неделю, и Амрод весь извёлся, мечась между нелепыми угрызениями совести, страхом за брата и мерзкой до тошноты надеждой: а вдруг получится… Вернулся Амрас тоже с пустыми руками — и в первый же день напился как горький человеческий пропойца. — Как он? — спросил Маэдрос, входя в комнату и закрыв за собой дверь поплотнее. — Как видишь, — раздражённо дёрнул плечом Маглор. Бледно-зелёный Тэльво сидел, скособочившись, за столом. Голову он обхватил руками, и растрёпанные рыжие пряди едва не падали в наполненный до краёв кубок. Рядом с очередным кувшином засыхала винная лужица, а из-под стола высовывался латунный таз для умывания, стыдливо прикрытый полотенцем. Пахло резко и неприятно. — Пьёт и блюёт, блюёт и пьёт, — Маглор был так зол, что использовал не синдарин или квенья, а грубое человеческое талиска, но даже оно в его устах звучало стихами. — Уж лучше бы спать свалился. Может, полегчало бы. — Я всё слышу, — Амрас поднял голову и посмотрел мутными, напрочь пьяными глазами. — Иди ты к раугу, Кано, если я тебе не драб… нраб… нравлюсь! — Пожалуй, и впрямь пойду, — скривился Маглор и тяжело поднялся со стула. Кубок перед ним был пуст. За компанию, что ли, пил? «Иди, иди, я послежу за ним», — ответил сочувственно Маэдрос и потянулся убрать кувшин — подальше от опасно близкого локтя Амраса. — Не трогай, — прозвучало из-под растрёпанных волос неожиданно чётко. — Если не нравлюсь, то проваливай. Никто не держит. — Может, расскажешь? — несмотря на протест, Маэдрос забрал кувшин и, подумав, вылил остатки в Маглоров кубок. Обычное, средней паршивости вино: после Нирнаэт рассчитывать на сладкое фаласское не приходилось. Сколько же надо было выпить, чтобы довести себя до такого? — Что рассказывать? — Амрас попытался пожать плечами, но локти окончательно разъехались, и он уронил голову на руки, чудом не задев свою чашу. — Я тебе не нравлюсь. Кано тоже не нравлюсь. И ей не понравился. И она мне. Я за ней ухаживать пытался: она ведь красивая — а ничего. Пу-у-усто-о-о… Я — пустой! Ну разве ж так можно, а?.. Я там… и так, и этак… А до спальни добрались — я и целовал, и гладил, и… И ничего. Совсем ничего. Только в голове бьётся: «Ну, давай, давай, постарайся! Ради…» А чего ради, брат? Убивать ради Клятвы могу, умирать… не пробовал, но смогу. А вот так — живым по живому? Да разве ж я тогда живой? Я как кусок мяса на прилавке мясника… А она — ходит, выбирает, годится или так себе, тухловатое… А, Нельо? Я — тухлое мясо, да? — в дрожащем пьяном голосе пробилось низкая, страшная тоска: — Нельзя так… Мерзко это, унизительно. Гря-я-я-язно-о-о-о… Маэдрос смотрел, как голова Амраса опускалась всё ниже и ниже и вот со стуком ударилась о стол. Обречённый кубок наконец перевернулся, и столешницу окатила тёмно-красная волна и закапала на пол. Тогда он встал, бережно поднял младшего брата на руки и отнёс на кровать. Устроил на боку, отведя вымокшие в вине грязные волосы за ухо. Перенёс таз для умывания поближе, к изголовью. Надо будет принести ещё воды, простой холодной воды, и побольше. Потом он долго смотрел на залитый вином стол: «Унизительно? Мерзко? Много вы знаете об унижении и мерзости…» Свой кубок он выпил разом. Обычное вино, средней паршивости, пить можно.

* * *

В Гавани Маэдрос взял с собой всего двоих. Его, скорей всего, убивать не будут, а он убивать не будет точно — зачем тогда большой отряд? Встретили его ещё за стенами, целой процессией. Эльдар. Нескольких он вспомнил, прилично покопавшись в памяти, ещё по Мерет Адертат, явно из гондолиндрим: их взгляды были уважительны и тверды. Людей он, конечно, знать не мог. Эти смотрели с опаской и весёлым любопытством. Для них лорд Химринга остался, похоже, в первую очередь тем, чьим именем был назван военный союз всех трёх народов против Моргота, а не тем, чьи воины разнесли Дориат. Ну и были те, в чьих взглядах сквозила неприкрытая ненависть. Этих было, к счастью, среди встречающих немного. Иначе, как подсказывало чутьё, свербевшее между лопаток, ни сам Маэдрос, ни его верные до ворот города не добрались бы. Ничего не значащие приветствия, вежливые слова и ответная любезность. Шелуха. Она разлетелась, когда ему навстречу у крыльца деревянного терема-дворца вышла владетельница Гаваней. — Лорд Маэдрос, Сириомбар приветствует вас. Эльвинг была красива. Волнующей и необычной красотой. Эльфийская чеканность черт словно подсвечивалась изнутри свойственным людям пляшущим огнем. И болезненно, невероятно сильно, напоминала не только Лютиэн, которую сам Маэдрос и не видел никогда, но больше — своего отца, Диора Прекрасного. Его Маэдрос видел — уже мёртвым, в Менегроте. Понятно, отчего Келегорм бежал… Не каждый способен повести в спальню дочь убитого тобой, которая к тому же так на него похожа. — Моя госпожа, ваш город светел и прекрасен… О деле заговорили, только когда начало смеркаться, и Маэдрос с Эльвинг, отпустив своих верных и советников, перебрались в небольшую комнату, заваленную книгами и бумагами. Такая есть во владениях любого из владык, пусть самой небольшой земли. Владеть — означает работать. В окна бился ветер с моря и тревожно-красный закат. — Эльвинг, — на полуслове прервал хозяйку дома Маэдрос. Ожидание и напряжение измучило его не хуже раны. — Мы ещё сможем поговорить о вероятности ударов Моргота со стороны Фаласа по весне. Я приехал не для этого. Скажи мне прямо, дочь Диора, твое письмо — не скорбная ли шутка? На «дочь Диора» Эльвинг лишь сощурила глаза на миг. — Нет, Маэдрос, лорд крепкостенного Химринга, моё письмо — не шутка. Ты приехал выполнить моё условие? — Да, — это было похоже на ныряние во тьму горного озера. Кто его знает, глубоко там — или под саженью водной толщи прячется скала… — Хорошо, пойдём, — просто ответила Эльвинг и, взяв его за руку, повела из комнаты прочь. Они прошли недалеко — пустым и узким коридором, явно не для гостей, — в крошечную умывальню. — Прости, — улыбнулась Эльвинг, глядя, как Маэдрос Высокий косится на слишком низкий потолок. — Когда строили, мы не рассчитывали на таких гостей. Здесь есть всё необходимое. Будешь готов — толкни вон ту дверцу: она ведёт в спальню. И Эльвинг оставила его одного. Над чаном с горячей водой поднимался едва заметный пар и уходил в сторону узенького окошка под самым потолком. Ведро с холодной водой, ковш, полотенце на табурете, светлое дерево стен. Единственная роскошь, какую не встретить в обычном доме, — прозрачнейшее, тончайшей нолдорской работы, зеркало на стене. Маэдрос посмотрел в зеркало и закрыл глаза. Давно уже он не чувствовал себя так… таким… Грязным. Больше всего хотелось одним пинком выбить дверь и сбежать, далеко-далеко, можно даже за пределы Арды, если там не будет ни памяти, ни Клятвы. Он провел рукой по запотевшему зеркалу, обтер влажную ладонь о штаны и принялся раздеваться.

* * *

Спальня показалась неожиданно просторной, после маленькой умывальни. И холодной, несмотря на стоявшее на дворе лето. В распахнутых окнах догорал закат, принося с собой прохладу вечернего бриза. Может, зря он не накинул полотенце? Одеваться после спешного — неловкими движениями, лишь бы не думать больше ни о чём, — мытья Маэдрос не стал. Зачем? И он, и Эльвинг знают, что будет дальше. Какой смысл играть в дурные игры? Маэдрос представил, как разворачивается и спешит закутаться в льняную ткань, да поплотнее. И тут заходит Эльвинг. Или ещё лучше: она заходит — и видит, как он ныряет в низенькую дверцу умывальни… Бежит. Эльвинг вошла, и глупости, мечущиеся в голове, разом пропали. Стало спокойно и прозрачно, как перед боем. — Сразу видно, лорд Маэдрос, ты не настроен тянуть, — на Эльвинг была только тонкая рубашка, не скрывавшая ничего. Ни изгибов тела, ни темных волос внизу живота, ни даже родинки у соска на левой груди. — Одобряю. Она потянула за узелок на горловине, и рубашка спала к её ногам, белая у белых ног, как морская пена у подножья меловой скалы. «Какая же она красивая…», — залюбовался Маэдрос. Вот с кого бы статую ваять. Но — только мастеру, настоящему мастеру: иной не сможет передать того огня, что пробивается сквозь плоть… Жаль, он не скульптор… — Ты молчишь, лорд Химринга? — подняла брови Эльвинг. — Или хочешь что-то сказать, прежде чем мы взойдём на ложе? — Попросить, — усилием воли вернулся он к происходящему. — Прошу тебя, Эльвинг, не называй меня лордом хотя бы сейчас. Это… слишком нелепо. — Слишком? Сильнее, чем всё, что происходит? Эльвинг переступила рубаху и подошла совсем близко. Запрокинув голову, посмотрела ему в глаза. Она же ему макушкой едва до груди доходит! Маэдрос чуть не отшатнулся. — Ты и твои братья убили моих отца и мать. Ты и твои воины убили многих из тех, кого я любила ребенком, кого я держала за руку, учась ходить, и с кем играла в галереях Менегрота. Ты грозишь моему городу, — о, твои письма вежливы и учтивы, но я знаю, чем могут заканчиваться твои просьбы! — и ты грозишь моим людям и моим эльдар. И ты приходишь сюда, чтобы взять меня, как муж берёт жену. А нелепым тебе кажется, что я называю тебя лордом? И говорила она негромко и ласково, и обнажена была, — а редко бывают воплощённые столь беззащитны, чем когда не скрывают тела под одеждой, уж ему ли не знать! — а Маэдроса будто балрожьим кнутом вытянули по изломанной, избитой спине. — Ты сама позвала, Эльвинг! Ты поставила это условие! — А ты согласился! Они стояли, не отводя друг от друга взгляда, и глаза её, смертной женщины, сверкали ничуть не менее ярко, чем у него, нолдо из Амана. — Да, я согласился, — Маэдросу вдруг стало пусто и гулко. — Я согласился и от слова своего не бегу. У Эльвинг дернулся уголок губ. — Ну так вперёд, мой лорд. Ой, прости! Маэдрос. Разве я могу отказать любовнику в такой малости, как называть его по его желанию? — с этими словами она сама взяла его левую, живую руку и положила себе на грудь. — Ну же, давай. Разве моё тело не красиво? Разве моя кожа не нежна? Разве не хочешь ты погладить меня? Не хочешь опуститься, вдавить тяжестью своего тела в мягкую постель? Раздвинуть колени? Разве ты не хочешь взять меня? — Эльвинг провела его ладонью по своему соску. Заставила сжать. — Ты будешь брать меня, раз за разом, так, как захочешь, и так, как захочу я. Ты возьмёшь меня, а потом — возьмёшь сильмарилл. Кожа у неё и впрямь была нежной и гладкой. И почти горячей. А сосок — чуть шероховатый и неровный, и родинка — едва заметной… …Эльвинг отпустила его пальцы, и левая рука Маэдроса упала безжизненно, словно была правой, металлической. Он закрыл глаза, пережидая, пока гулкая пустота даст хоть чуть-чуть продышаться. Где-то в ней, в самой глубине, бился о стены заткнутый крик. — Ты не можешь, — со странной тоской прошептала, ткнувшись ему в грудь, Эльвинг. — Не можешь. Она развернулась и залезла на кровать, устроилась на самом краешке, обхватив колени руками. Черные густые волосы, доставшиеся ей от прабабки-майи, протянулись беззвёздными потоками по спине и плечам, спадая на белые простыни и блестя в свете затеплившихся при наступлении темноты светочей-кристаллов на стенах. Маэдрос стоял и дышал. Сил хватало только на это. — Подойди ко мне. Пожалуйста. Он усилием воли заставил себя шагнуть — и чуть не упал. Тело задеревенело, как от сильнейшего напряжения или неудобной позы. Эта пара шагов вымотала его как двухдневный путь без минуты отдыха. Подумав, сел прямо на пол, на светлые отполированные доски. Так он мог смотреть Эльвинг в глаза. Ни он, ни она и не заметили, что сидят они совершенно одинаково. Сколько они так сидели, не следил никто. Город снаружи уходил спать, затихли разговоры и шум, и стало слышно, как внизу бьют волны о прибрежные валуны. — Ну вот что с вами, эльдар, не так? — тихо, и очень по-детски, пожаловалась Эльвинг. — Как вы так созданы? Убивать других мыслящих вы способны, а разделить ложе с женщиной, которая сама предлагает, не можете. Почему первое вам разрешено, а второе — запретно? Неужели ласка и телесная радость хуже убийства? — Воля, — хрипло ответил Маэдрос и закашлялся. Голос сел, будто он боем командовал или долго дышал дымом погребальных костров. — Свободная воля обеих сторон. — Я знаю «Законы и обычаи», — Эльвинг накручивала на палец и раскручивала обратно прядку волос. — Я же их учила. «Эльдар вступают в брак единожды в жизни по любви или по свободной воле обеих сторон…» «Учила… О Эру, она ж совсем ещё девчонка, ей и двадцати пяти нет…» — Но у тебя же была воля, Маэдрос. Вон, какой ты сегодня приехал решительный и вольный! Как ты хотел наш Камень! Он усмехнулся: — Видно, недостаточно сильной была моя воля. И, видно, недостаточно я хотел наш Камень. Что она в его голосе услышала, он так и не понял, но посмотрела она на него с жалостью: — Не кори себя. Даже если бы я не руку твою взяла и погладила, а… — она запнулась и мгновенно, до самых ушей, залилась краской. — Вот же нелепица! Писать вам: «Мол, возьмите меня, кто сумеет» — я смогла. Встретить в спальне уже третьего из вас — сумела. А назвать честным словом то, что у каждого мужа имеется, — не могу! Они посмотрели друг на друга — и первым не выдержал Маэдрос. Не засмеялся — заржал в голос, сгибаясь и утыкаясь лбом в край постели. У Эльвинг от смеха тряслись плечи и тряслась кровать. Отсмеявшись, Эльвинг промокнула мокрые от слез глаза концом простыни, протянула её Маэдросу. — Не надо, — отмахнулся он. Давно, очень и очень давно он не смеялся так — без горечи. — Лучше себе на плечи накинь, а то прохладно. — Да мне зачем? — искренне удивилась она. — Я у моря уже давно живу, я привычная. А ты здесь впервые… Под его взглядом она смутилась, фыркнула, но послушалась — и чуть не с головой укуталась мягкой тканью. Заговорила из этого кокона, сделавшись совсем ребенком: — Вы, эльдар, не терпите насилия в супружестве, а насилие над собой ведь тоже насилие, да? Знаешь… Я уж испугалась, ты сейчас прямо здесь и умрёшь. Что бы я тогда делала, если бы Маэдрос Высокий, сын Феанора и бывший король нолдор, умер в моей спальне? Маэдрос отмахнулся: — О, ты бы точно что-нибудь придумала, о многомудрая и хитрая Эльвинг! — ему была странно легко. Пустота рассосалась и пропала, а заткнутый голодный звериный вопль, который он и в мыслях боялся называть Клятвой, затих, превратившись в едва различимое эхо. — Отчего-то я в тебе не сомневаюсь. Но… — днём раньше он и не подумал бы задать такой вопрос, но эта ночь была слишком странной и нелепой, чтобы отказывать себе в любопытстве. — Скажи, Эльвинг, а что с Эарендилем, сыном Идриль и Туора? Разве он не твой жених? — Жених, — согласно кивнула Эльвинг. — А если бы я переломил себя и не отправился в Мандос? Что тогда? Ты пошла бы на попятную или солгала ему? Он думал: она вспыхнет, разозлится, и даже почти успел пожалеть об этом своем вопросе, но Эльвинг ответила очень спокойно и серьёзно: — Нет, я никогда не лгала и не буду лгать ему. Ни пока он мой нареченный, ни потом, когда станет мне мужем. И на попятную я бы не пошла: не только лордам нолдор держать данное слово. Рассказала бы, а там… Как бы он решил — так и сталось бы. Мы не держались руками за общую чашу, но радости общего ложа нам знакомы и приятны. Он человек, как и я, пусть и мать его — эльфийка, как и моя. Но мы не одно и то же. Его тепло согревает наши объятия, но свой жар он бросает на корабли и паруса, и мне… Иногда мне становится слишком холодно. Нет, не подумай, в этой спальне не было чужих, кроме тебя и твоего брата Амраса! Надеюсь, он не разбил себе голову, когда стрелой вылетал отсюда? Я боялась, придется звать столяра и менять притолоку… Слов у Маэдроса не нашлось, и он только хмыкнул. А ведь и правда, у Питьо на лбу шишка была… — Скажи, мне ждать кого-то ещё из твоих братьев? — Вряд ли, — честно ответил он. Сидеть на полу становилось всё холодней. Но ведь не залезать же к Эльвинг на кровать? О Эру, это безумие какое-то… Но хоть без крови. — Макалаурэ и Куруфинвэ женаты, Амрод безнадёжно влюблён… А Карантир… Он, конечно, хочет вернуть сильмарилл, но, подозреваю, не такой ценой. — Карантир Тёмный, лорд Таргелиона… — протянула Эльвинг. «Где теперь тот Таргелион? — успел подумать Маэдрос. — Под орочьими сапогами разве что…». Но даже привычная ненависть сейчас была слишком уставшей. Или просто совсем неуместной. — А это правда, — в глазах Эльвинг заблестело любопытство: — Правда, что твой брат был влюблён в халадинку Халет? Он её полюбил, и она его тоже, но она ему отказала потому, что он эльда и дал вашу проклятую Клятву, и потому они расстались, а потом она увела свой народ в Бретиль и там умерла, так и не взяв себе мужа, а он… Маэдрос замотал головой и взмолился: — Эльвинг, стой! Погоди, прошу тебя! Я знал Халет, был с ней знаком, но… Прости, я не могу тебе помочь: я никогда не хватал брата за грудки и не спрашивал, что с ним такое, почему и в кого он влюблён! — Эх… — Эльвинг явно расстроилась. — А про них такие красивые песни поют… Жаль. — Что жаль? — спросил ещё не переваривший мысль о песнях про Карантира и Халет Маэдрос. — Жаль, что ты его за грудки не схватил и не потряс. И её тоже. Глядишь, обоим лучше бы стало. Ты придешь нас убивать? Сердце пропустило удар. Эльвинг, дочь Диора и Нимлот, умела бить. Он молчал, глядя, как по потолку комнаты прыгают странные светлые отблески, а грохот волн утих, сменившись мерным нутряным биением. — Нет. — Хорошо. Эльвинг встала, молочная в своей наготе, потянулась… Прекрасная как статуя, только живая. Посмотрела на него, по-прежнему сидящего у кровати: — Оставайся спать здесь. А утром мы сможем обсудить, что делать с весенними набегами с севера. К двери она шла совершенно бесшумно, только лён чуть шуршал по доскам. Уже на пороге обернулась и, поддёргивая спадающую простыню, твёрдо сказала: — Я хочу, чтобы ты знал, лорд Маэдрос. Если бы нашлась у тебя свободная воля сегодня, то и у меня бы она нашлась. Эльвинг давно ушла, когда он поднялся и подошёл к окну. Отблески на потолке оказались разбившимся на тысячи осколков отражением луны. А звуки… Внизу, под скальными выступами, на которых стоял Сириомбар, море любило сушу. * * * Если за что Маэдрос и был благодарен братьям, так это за отсутствие вопросов. Когда все они, непрошеными и незваными, собрались в зале, хватило одного взгляда, чтобы Маглор опустил голову, Куруфин рванул ворот, а Амрас сначала побледнел, а потом понимающе кивнул. — Тьелко? — только и спросил Маэдрос. — Орков гоняет, — ответил Амрод. — Живой, значит. Все посмотрели на Карантира. А тот упорно смотрел на снятое с пальца кольцо, будто разговаривая с редким звездчатым гематитом, вставленным в тёмное серебро. — Морьо! — не выдержал Куруфин. — Да перестань ты пялиться на свои драгоценности! Они тебе что, дороже всех?! Что ты молчишь?! Что думаешь делать? Тот ответил, по-прежнему играя кольцом и не поднимая глаз: — А тебе не понравится, если я скажу, что думаю. Наутро стало известно, что ночью он собрался и уехал.

* * *

И вернулся он незаметно. Вскинул руку в приветствии Маглору, который первым его увидел, коротко сказал, что привёз новости. А на стол перед братьями выложил свиток с тяжёлой печатью. — Не знаю: может, мы потом друг друга и переубиваем… но пока я заключил с Гаванями торговый договор. От твоего имени, конечно, — Карантир кивнул Маэдросу. — Они торговаться умеют, но и я кое-чего стою. Маэдрос взял свиток, развернул и принялся читать. Получалось плохо: облегчение, что брат жив, боролось с разочарованием. Боролось, но явно побеждало. — Ну и вот. Тоже привёз. — Одним движением Карантир раскатал по столу плотный кожаный свёрток. И дребезги Света прянули в каждый уголок высокой залы Амон Эреб. — Как? — только и спросил Куруфин, побелев как мел. — Ты был прав, — усмехнулся Карантир. — Я очень люблю драгоценные камни. «Как?» — спросил Маэдрос, не замечая, что смял свиток с договором. И снова начал дышать, когда тот ответил: «Я правда люблю драгоценные камни, — мысль Карантира была грустной и смущённой. — Попросил Эльвинг надеть для меня Наугламир. После договора — ты уж извини, он не слишком в нашу пользу, — она мне отказать не смогла. Ну и там, в спальне… Знаешь, розовые сапфиры ей к лицу…» …Наугламир — ожерелье мужское, тяжёлое, не на груди — на всей ней, по шее, плечам раскинулось, оплело. Золото и камни — на молочной коже в три ряда. Тончайшие фигурки кэлвар и олвар — цветы, звери и птицы — золотом. А между ними — тонкой сетью дождевых капель — сияние драгоценных камней. Голубой топаз редкого небесного цвета бьётся в такт с голубой жилкой на шее. Впиваешься губами — он холодный, а кожа — горячая, и стон идёт — будто от камня. Вишнёвый рубин — невероятно крупный для такого прозрачного — почти закрывает сосок. Коснуться рубина ласково, увидеть, как он темнеет — потому что темнеет его ложе от прилившей крови. Удержать её пальцы — не надо! не трогай! Красивый… красивая… Но краше всех камней тот, что между грудями. Его свет — его собственный, он пронзает женщину, и пронзает мужчину, движется с ними… Маэдрос закашлялся, отшатываясь от непрошеной чужой памяти и чужой, вдвойне и втройне чужой, радости, и принялся расправлять помятый свиток. Надо хоть узнать, во что им обойдётся торговая дружба с Гаванями. Впрочем, если знать Карантира… …Хотя если знать Эльвинг…

* * *

Эльвинг, дочь Диора и внучка Лютиэн, не лгала мужу. Но об одном она не сказала даже Эарендилю до самой старости. Имя, которое шептал Карантир, качаясь с ней и в ней под биение волн, было именем смертной женщины. Но не именем Эльвинг.

Ещё работа этого автора

Ещё по фэндому "Толкин Джон Р.Р. «Сильмариллион»"

Права на все произведения, опубликованные на сайте, принадлежат авторам произведений. Администрация не несет ответственности за содержание работ.