Два шага через горные вершины

Дело в том, что Кэйя с самого начала знает, что он облажался, и этого не исправить. Он понимает это в тот момент, когда становится очевидным, что его пути пересеклись с бандитами, а не с аристократами, к которым его подкинули и в ряды которых он должен был затесаться. Он знает это по листьям на деревьях, которые меняются с зеленого на золотистый, чем дальше его уводят. Он знает это, когда люди в форме, что убивают бандитов, совсем не похожи на рыцарей, которых его учили распознавать. Люди в форме — миллелиты — забирают его в город у воды. Когда они расспрашивают его, он рассказывает им ту историю, которую приготовил для аристократа, в чей дом он должен был проникнуть: что он путешествовал со своим отцом и расстался с ним, когда тот ушел, чтобы взять немного припасов в дорогу. Пока Кэйя ждет в их душном офисе, в комнату входит женщина с длинными, пушистыми на вид голубыми волосами и странными, похожими на рога украшениями, обрамляющими ее макушку, с большой стопкой файлов в руках. Сначала она его не замечает, но когда ее взгляд в конце концов падает на него, он задерживается. Ее глаза расширяются с чем-то похожим на узнавание, поскольку они фиксируются на четырехконечной звезде в его глазу — и чем больше он смотрит на нее, тем очевиднее, что в ее волосах нет украшений, а настоящие рога. Она делает шаг к нему, запинаясь, а затем приседает так, что смотрит прямо ему в глаза. У него перехватывает дыхание, когда она протягивает руку и берет его лицо в ладони, приглаживая волосы, а затем потирая его щеку большим пальцем, но он не смеет отвести взгляд. — О боги… — печально говорит она. — Ты так молод.

***

Рогатая женщина представляется как Гань Юй. Она терпелива с ним, пока он, спотыкаясь, рассказывает ту же историю, что и миллелитам; даже когда ее глаза сужаются в явном недоверии, она не произносит ни слова. Когда он заканчивает, она закрывает глаза и глубоко вздыхает. — Пожалуйста, пойми, что у меня нет намерений причинять тебе боль, — спокойно говорит она. — Я понимаю, что в это может быть трудно поверить, учитывая твою… ситуацию. Но это правда. Есть что-то ужасающее в глубине этого понимания — такое же ужасающее, как и ее мягкость, несмотря на то, что она должна знать. …потому что боги никогда не бывают добрыми. Это факт, который неоднократно повторяли ему в год за годом, предшествовавшие этой миссии, и Гань Юй не откажется от него. В тех, кто способен уничтожить целую цивилизацию, нет ничего мягкого — и никогда не будет. — Очевидно, — произносит она, — что ты был вынужден нести бремя, слишком тяжелое для кого-то столь маленького. …что он должен на это сказать? Что это не имеет никакого значения, пока задание не выполнено? Что ему должно быть все равно, так или иначе, пока Каэнри’ах не победит? — Я не буду спрашивать тебя о деталях, — говорит Гань Юй, — но пока что я хочу верить, что тебе понравится пребывание в Ли Юэ. По крайней мере, эта земля была построена так, что даже такой человек, как ты, может найти здесь счастье и успех. Ли Юэ, земля, управляемая контрактами… он знает это на теоретическом уровне, из того, что он изучал, но все эти знания меркнут по сравнению с перспективой фактически жить здесь, вынужденный изо дня в день бороться с масштабом своей неудачи, поскольку эта женщина, совершенно ужасающая в своей божественности, следит за каждым его шагом. …и хотя она не говорит этого вслух, все равно очевидно: ему не позволят уйти.

***

Так или иначе, это простое дело — найти ему более постоянное место для проживания, чем комнаты миллелитов. Семья, с которой его знакомит Гань Юй, приятные люди; они живут в большом доме недалеко от Терассы Юйцзин: пара Ши Рон и Ши Ци, которые легко улыбаются, заботятся о Кэйе так, как он не совсем ожидает, и их дочь примерно его возраста, Кэ Цин, с фиолетовыми волосами, собранными в два замысловатых пучка на макушке. Взмахом руки Ши Рон подзывает свою дочь подойти ближе. — Это Кэйя, — мягко представляет он. — Он собирается остаться с нами на некоторое время. Гань Юй говорит с ними о бандитах, о похищениях, в результате которых детей отрывают далеко-далеко от их домов — все, что имело бы смысл для любого ребенка, кроме Кэйи. Конечно, Ши Рон и Ши Ци купились на это — каждая часть этой истории была идеально продумана, чтобы расположить его к этой семье, так же, как и история Кэйи, если бы у него была возможность рассказать ее аристократам, с которыми он должен был встретиться в Мондштадте. Затем что-то резко хлопает его по плечу. Хотя он сразу же сожалеет об этом, он бессилен против вздрагивания, от которого его сердце колотится до горла. — Пошли, — говорит Кэ Цин голосом, не допускающим возражений, когда протягивает ему руку. — Давай что-нибудь поедим. Это… не то, чего он ожидал. Это даже не то, чем он когда-либо ожидал от своего пребывания в этом мире… но она улыбается ему, и ее родители кажутся милыми, и Гань Юй по-прежнему так, так осторожна с ним, хотя у кого-то вроде нее есть все причины не быть такой. Может быть… может быть, это нормально, на данный момент. Кэйя кивает и берет ее за руку.

***

Дело в том, что есть причина, по которой он должен был отправиться в Мондштадт. Это решение было принято после многих лет тщательного наблюдения: Архонт Мондштадта действительно отсутствует, по крайней мере, в повседневных делах страны. В то время как все остальные Архонты в той или иной степени следят за своими соответствующими королевствами; Барбатос совершенно небрежно относится к этому, в отличие от других, и это, в свою очередь, делает Мондштадт оптимальным местом для осуществления древнего заговора, когда придет день «х». …но Ли Юэ совсем не такой. Ли Юэ гордится присутствием богов и их постоянным участием в жизни страны. Гань Юй сдержанна, и ей явно не нравится выставлять напоказ свою божественность, но этого нельзя сказать о других подобных существах. В горах обитают божества — адепты. (— Почему мы должны уважать их, — спрашивает Кэ Цин наставника, — когда они даже не могут быть с нами, людьми?) Есть Якса, или, скорее, тот, который все еще жив. (— Конечно, мы сами можем бороться с этими демонами, — заявляет Кэ Цин. — Он не должен делать все сам.) …и, конечно, есть сам Рекс Ляпис. В дни, предшествующие этому, наставник рассказывает Кэйе все, чего ему следует ожидать от Обряда Нисхождения, и что делать, когда Рекс Ляпис произнесет свое обращение. Ничто из этого не готовит его к зверю, усыпанному золотым нефритом, который спускается с неба и обращается ко всем, кто собрался на Террасе Юйцзин, громким, властным голосом. Зверь не смотрит на него ни разу — и Кэйя не может не задаться вопросом, сочли ли его сородичи нужным хотя бы раз взглянуть на людей, чьи жизни они разрушили, в своих попытках принести катастрофу и разрушение целой цивилизации, которая бросила вызов их воле. Если бы они это сделали, был бы у Каэнри’ах шанс? Был бы Кэйя сегодня здесь, выполняя свою часть контракта, заключенного его собственной кровью, чтобы увидеть правосудие, когда оно было совершено столетия назад? …он не может оставаться здесь. Он действительно, действительно не может. Не сказав ни слова семье, которая его приютила, которая, несомненно, ожидает, что он будет считать себя одним из них — он убегает. В Бездну вместе с этой землей, которая купается в благосклонности богов, которая строит судьбу на крови и костях давно ушедших цивилизаций. Боги будут продолжать улыбаться им — и Кэйя не хочет в этом участвовать. Больше нет. Он мало что может взять с собой, но все равно собирает сумку — запасную смену одежды, еду, бинты и несколько кухонных ножей. Он играет роль послушного подопечного, когда семья возвращается — игнорирует странный взгляд, который бросает на него Кэ Цин, когда, запинаясь, объясняет, что его беспокоит слишком большое скопление людей и отчаянную потребность в пространстве. …и затем, когда наступает ночь, он делает свой ход. Он медленно, бесшумно покидает свою комнату и пробирается к окну, достаточно большому, чтобы смочь выскользнуть без посторонней помощи и незамеченным. Он ускользнет, укроется в повозке торговца, направляющейся на север, а оттуда будет легче найти дорогу в Мондштадт. Все рушится, когда позади него раздается голос: — Куда ты идешь? Кэйя вздрагивает, медленно поворачиваясь лицом к Кэ Цин — и хотя она не повысила голос, ее неодобрение все равно очевидно в напряженном положении ее плеч и хмуром выражении лица. Он плотно сжимает губы и отводит взгляд. Кэ Цин делает один шаг к нему, два — но она не пытается ударить его или оттащить от подоконника. — Куда ты идешь? — спрашивает она снова, более мягко. Он не может ей сказать. Он не может, но она узнает, если он солжет; несмотря на то, что она осуждает присутствие богов в Ли Юэ, она такое же дитя этого места, как и все остальные. Он говорит себе, что это здоровая доза самосохранения, которая побуждает его ответить правдиво: — Мондштадт. Кэ Цин напевает и запрыгивает на подоконник рядом с ним. — Это на севере, — говорит она. — Тебе придется пройти весь путь мимо долины Гуйли, мимо гостиницы Ваншу… и это опасно. Там есть хиличурлы, цицины, малые геовишапы, похитители сокровищ… — Хорошо, я понял! — огрызается он, а затем сразу же прикрывает рот обеими руками, когда его лицо краснеет. — Тебе обязательно идти прямо сейчас? — спрашивает Кэ Цин. …ну, теперь он чувствует себя довольно глупо. Его отец мало что рассказал ему, когда они впервые расстались — и неизвестно, когда древний заговор осуществится, но Кэйе все равно понадобится время, чтобы завоевать расположение аристократии Мондштадта. Это не может быть выполнено достаточно быстро. — Есть… кое-что, что я должен там сделать, — медленно отвечает он. — Кое-что, что могу сделать только я. Кэ Цин напевает и постукивает пальцами ног. — Знаешь ли ты, — говорит она, — что детям не разрешается подписывать собственные контракты в Ли Юэ? — Неужели? — Угу, — отвечает она. — Это означает, что если в контракте говорится, что ты должен выполнять эту работу в Мондштадте, то это было аннулировано с того момента, как ты пришел сюда. Это не может быть так просто. Этого не было, когда это имело значение для Каэнри’ах. — Но мне все еще нужно… — бормочет Кэйя. Кэ Цин медленно придвигается к нему ближе, так что прижимается к его боку, и нежно берет его руки в свои. — Так что побеспокойся об этом позже, — говорит она. — Я помогу тебе, когда придет время. …однако он не сделал ничего, чтобы заслужить это. Он едва знает эту девушку; всего несколько мгновений назад он был готов оставить ее и никогда больше не думать о ней. Он сидит с ней во время уроков с наставником, и играет с ней в гавани, и слушает, когда она рассказывает обо всем, чего хочет достичь в своей жизни, независимо от того, что боги говорят об этом — но это то, чего она никогда не поймет. Он не уверен, что хочет, чтобы она поняла. Она не говорит ни слова, когда падает первая слеза, но он все равно благодарен, когда она прижимается к нему чуть сильнее.

***

На следующее утро он убегает, пока остальная семья не проснулась, но у него нет намерений покидать Ли Юэ. Не сегодня. До Террасы Юйцзин идти недолго, но лестница все равно его утомляет — и когда он спрашивает Гань Юй, она быстро встречает его у входа. — Что случилось? — спрашивает она, приседая так, чтобы быть одного роста с ним. — Все в порядке? Кэйя делает глубокий вдох и говорит: — Я хочу остаться в Ли Юэ, — когда Гань Юй поднимает брови, он отступает. — Если… если это нормально. — Конечно, — отвечает Гань Юй, кивая. — Я просто… мне очень жаль, я думала, что уже ясно дала это понять. Ты можешь оставаться здесь столько, сколько захочешь. …она ясно дала это понять, да? С того момента, как она нашла ему семью, с которой он мог бы остаться, вместо того чтобы прогонять его или заставлять работать. Ши Рон и Ши Ци… странно думать, что они могли бы расстроиться, если бы Кэйя действительно ушел прошлой ночью — и Кэ Цин так хорошо аргументировала все его ответы, чтобы оставить его здесь, хотя бы на немного дольше. …но Гань Юй знает. Пока она ничего не сделала, но она знает. Что хорошего принесло бы Каэнри’ах, заключи он сделку с богами? Если бы они попытались, это спасло бы их? — Мне они нравятся, — тихо признается он. — Я не… я не хочу, чтобы с ними случилось что-нибудь плохое. С мягкой улыбкой Гань Юй склоняет голову и кладет одну руку на грудь. — Тогда я сделаю все, что в моих силах, чтобы гарантировать, что с ними все будет в порядке и они останутся в безопасности. — Даже… даже Кэ Цин, — говорит Кэйя, отводя взгляд. — Несмотря на то, что ей нравится задавать вопросы о богах, вместо того, чтобы просто принимать все, что они делают. — Даже она, — соглашается Гань Юй. — Пожалуйста. Его голос срывается, а глаза становятся тяжелыми и горячими от слез, которым он отказывается позволить пролиться — потому что какая от него польза перед лицом божественной мощи? Чего хорошего ожидает от него Каэнри’ах, когда он даже не может встретиться с этим божеством, которое уже дважды дало ему слово, что не причинит ему вреда? Гань Юй нежно обхватывает его лицо рукой. — Я обещаю, — произносит она, — что ни тебе, ни твоей семье не причинят вреда, пока я здесь. Я… я понимаю, что это не очень много значит для тебя, когда это говорит кто-то вроде меня… но это правда, — когда падает первая слеза, она аккуратно вытирает ее большим пальцем. — Но ты знаешь… это может помочь, если ты поговоришь обо всем этом с кем-нибудь. Не со мной, но… с кем-то, кому ты можешь доверять, без участия во всем этом. — Я не могу, — отвечает он пронзительно. Рассказывать кому-то о трагедии, постигшей его родину, и о роли, которую его собственный народ сыграл в этой трагедии… сделать это в стране, где боги ходят бок о бок с людьми, слишком похоже на приглашение к катастрофе. — Это не обязательно должно быть сегодня, — мягко говорит Гань Юй. — Но… просто подумай об этом, хорошо? Тихо шмыгнув носом, Кэйя кивает — и каким-то чудом Гань Юй оставляет все как есть.

***

Этот день наступит только спустя годы. Он старше — менее напуган, чем в первые дни в Ли Юэ, когда масштабы его неудачи впервые стали очевидны. Ничто не может заменить Каэнри’ах, но есть множество новых воспоминаний, которые не позволяют сожалеть о том, как долго он оставался здесь: работа за работой, выполняемая вместе с Кэ Цин, чтобы хоть немного понять, как устроен Ли Юэ; дни, проведенные с Ши Ци, потому что это единственный человек в их семье, у кого хватает терпения общаться; утренний чай с Ши Рон, разговоры обо всем и ни о чем; долгие разговоры с Гань Юй о давно прошедших временах, которые с годами становятся все менее ужасающими. Конечно, с Кэ Цин идут более интеллектуальные дебаты — о продолжающемся присутствии богов в Ли Юэ и о том, насколько это полезно. Хотя они никогда не выходят за рамки теории, именно эти разговоры подталкивают его, еще немного, к возможности того, что Кэ Цин сможет понять. День, когда он рассказывает ей, — это день Обряда Нисхождения. Это не совсем случайно — обращение Рекс Ляписа не стало легче переносить, даже когда Кэйя научился маскировать свой страх. Несмотря ни на что, Кэ Цин всегда была болезненно проницательна. Она не произносит ни слова, пока он рассказывает свою историю — о Каэнри’ах, древнем развитии истории, ожидаемом от него долге, которым он пренебрегал годами. В выражении ее лица нет ни намека на гнев или неодобрение — даже когда он объясняет, что желаемая конечная цель всего этого — разорвать Тейват пополам, чтобы Каэнри’ах направил свой клинок на саму Селестию. — Я понимаю, — произносит Кэ Цин, когда он заканчивает, и больше не говорит ничего. Она ничего не говорит, пока они идут к Террасе Юйцзин, когда он, как всегда, идет за ней, когда Рекс Ляпис, наконец, спускается на них всех. Гео Архонт, как всегда, произносит свое обращение, и Кэйя не может не задаться вопросом, будет ли это концом. Рекс Ляпис не смотрит на него, ни разу не смотрел, — и все же кажется, что вся Селестия наблюдает за ним в этот момент. …но затем Кэ Цин берет его руку в свою и сжимает ее, прежде чем сделать шаг вперед. — Люди Ли Юэ, — смело говорит она, — нам пора перестать искать ответы у Рекс Ляписа. Если мы, люди, настолько неспособны, то почему боги продолжают удостаивать нас своим присутствием? Разве мы не способны действовать исходя из наших собственных заслуг? На пугающе долгое мгновение все замирает и замолкает — обращение остановилось, когда люди оборачиваются посмотреть. Сам Рекс Ляпис устремляет на них пристальный взгляд, склонив голову набок. …но затем он разражается смехом. Вскоре после этого обращение заканчивается — и все взгляды устремлены на Кэ Цин, а не на Кэйю. Среди всего этого она успокаивающе сжимает его руку — все подтверждение, в котором он нуждается, что она не оставит его позади.