Стадии принятия

      Совершенно не того Константин Гром ожидал услышать от сына, когда тот сказал ему, что хочет кое в чем признаться.       А вот первое, что он увидел, когда вернулся в собственную квартиру, открыл дверь собственным ключом и прошел в знакомый холл с обваливающейся с недавнего времени штукатуркой с потолка, дальше — в гостиную с любимым диваном — это совершенно точно чужое и незваное присутствие напарника, с которым надеялся, что попрощался как минимум на эти выходные. На своем, блядь, диване.       В компании с сыном Хазин смотрелся странно и непривычно, как будто у Кости перед глазами столкнулись два мира и разорвали нахрен все пространство вокруг, и сколько не моргай, сообразить ничего не получится, потому что то, что Костя видит сейчас, превозмогает все мыслимое и немыслимое.       На самом деле смотрит он не дольше секунды, столько, сколько хватает Игорю с Хазиным, чтобы распознать звук открывшейся двери и отскочить друг от друга, как ошпаренным.       Не то чтобы Косте нужно было больше времени, ему с головой хватает и этого.       Потом, прокручивая в голове этот момент и пытаясь распознать свои собственные эмоции внутри, Костя, честно, не понимает, как ему хватило самообладания не выматериться в первую же секунду. Не та реакция, которую нужно было бы показывать сыну, который неожиданно оказался геем и спалился… ну, вот так прямо и с треском — но Костя вообще не думал, что ему придется думать о том, как реагировать в принципе. Не каждый день ты возвращаешься домой и видишь, как твой едва совершеннолетний сын во всю целуется, явно надеясь на продолжение, с твоим малолетним только вылупившимся из академии напарником, которого Косте приставили с месяц назад.       Однако в тот момент шок явно пересиливает все остальное, потому что первое (и единственное) что Костя произносит, оказывается совершенно отвлеченным:       — Хоть не на моем бы диване, — произносит он, и только потом понимает, что сказал. Хазин с Громом отскакивают друг от друга, как ошпаренные, застуканные на самом… собственно, так оно и есть — интимном моменте.       Последний раз он такой испуг на лице Игоря видел, честное слово, и ведь не вспомнит, когда. Они отскакивают друг от друга, и, пока сын все еще молчит, поправляя на себе футболку, напарник… а на напарника Костя вообще не смотрит, чтобы сразу не кинуться и не набить ему морду (или с лестницы спустить, что будет еще хуже).       Костя снова осознает себя только минуты через три, когда выходит из подъезда на улицу и чувствует холодный ветер, забирающийся под раскрытую куртку. Кажется, перед тем, как уйти, он бросил что-то вроде «чтобы когда я вернусь, всего этого не было», единственное, на что хватило самообладания. На чужие лица он не смотрел, вылетел из квартиры, как пробка из бутылки, только и успел, что втиснуть ноги в обувь.       Следующим этапом было то, что он закуривает, находя в кармане одну из последних, едва уцелевших за этот сложный день сигарет, и отбрасывает мысли о том, что только что видел, на очень далекий задний план, попервой даже не ощутимый, как действительный.       Не было такого, показалось; отрицание дает немного времени на успокоиться и разложить мысли по полочкам. Но проходит почти сразу, когда красным и горящим внутри разгорается гнев, который сначала даже не понять, на кого направлен.       На Игоря? Нет, Костя даже представить не может, что такого он должен сделать, чтобы всерьез его разозлить. Последний раз такое было… да и тогда Костя больше испугался, чем разозлился, потому что этот мелкий выпендрежник со своим дружком влезли, куда не надо было, и чуть не огребли по полной программе.       Говорил ведь ему Костя не лезть на рожон и не прыгать выше головы, а этот… яблоко от яблони.       То, что Игорь оказался… всегда был таким — вдруг понимается так ясно и отчетливо, как будто Костя был попросту слепым все это время и не видел очевидного. Нет, ничего его не выдавало, он же, ну, всегда интересовался лишь тем, что интересовало всех мальчишек в его возрасте, ну, разве что, когда в пубертате все девчонок не водил, Костя списывал это все на что угодно другое. Что тогда, что сейчас, Косте не верится, что он мог как-то резко п о м е н я т ь с я, а он этого не заметил. Не чужой ведь человек, в конце концов, он думал, что сына знает как облупленного. Знать-то, может, и знал, только никогда не придавал этому значения и только сейчас, возвращаясь в памяти к тому, что было раньше, понимает.       Да ничего и не изменилось ведь, так? Это же все еще его Игорь.       Нет, все еще не злость, тем более не на него — наоборот даже, расстраивало почему-то очень сильно, что, похоже, все это время между ними были какие-то секреты. Игорь не хотел говорить, а, может, и вовсе боялся? Его, Костю?       Пиздец.       Злость могла распространяться на Хазина — и да, думая об этом, Костя понимает, что вот уж что, а ему вмазать прямо руки чесались. Мало того, что весь месяц этот мелкий пил кровь всему отделу и в частности ему, требовал материалы каждого дела, над которым Гром работает, и ничего его не смущало, ни то, что лезть на амбразуру ему было как минимум рано, а как максимум — глупо и опасно. Ни подготовки, ни мозгов, только наглая самоуверенная улыбочка и по-детски наивная уверенность, что он со всеми преступниками расправится один единой своей несуществующей харизмой.       Что-то ему это напоминало.       Так что да, то, что этот хренов горе-любовник днем выебывался по чем свет стоит на столпах взявшихся из ниоткуда понтов, все спрашивал, когда им достанется «наконец-то нормально дело, вот какое вы сейчас, дядь, расследуете?», а вечером… Но и это вызывало только бурлящее раздражение, потому что кто-то, а уж не Игорь Гром позволил бы себя обидеть.       Не барышня, чай.       А потом что-то заставляет Костю остановиться резко прямо посередине улицы, так и не донеся зажженную сигарету до рта. В глаза начинает бить слепящий свет фонаря, желтый, но недостаточно, чтобы даже на сотую долю стать похожим на солнечный.       Костя Гром злится на самого себя, что ушел так резко, подав вид сыну, будто собирается, нахрен, убить его и его дружка, наверное, когда вернется — по крайней мере, так мог бы расценить поведение сам Костя, если б находился на его месте.       И это понимание не дает даже с минуту сделать шага ни вперед, ни назад, потому что…       Он ведь даже не собирался. Шок, который охватил его тогда, перенаправился на раздражение, да, но… Вспоминая снова испуганное выражение Игоря, Костя прикрывает глаза и матерится про себя. Это ведь не злость на него, за то что он оказался не таким, как он о сыне думал, нет же, так какого, спрашивается, хрена?       Прогулка и правда помогает — мало того, что привести все мысли в порядок и разложить по полочкам, так еще и понять, что извечное громовское «думай», которому сам Костя Игоря учил с детства, в этот раз в его случае дало сбой, потому что он в ту минуту облажался и не думал.       …Когда он возвращается в квартиру, то чужой обуви в прихожей уже не находит.       В гостиной прибрано, почти ничего не показывает, что в комнате с час назад вообще в принципе кто-то был. Только тихий шум работающего чайника доносится из кухни, но пока что Костя не спешит туда заходить, сосредоточившись на хмуром бурении взглядом одной пустой кружки на столе. Рядом полукружием от капель воды или чая остается единственный след в виде только что, видимо, убранной второй. Все вокруг как какая-то декорация, удивление еще не до конца спало, чтобы опуститься ногами твердо на землю.       Только спустя еще секунду он оборачивается и сразу видит замершего в проеме Игоря — и только сейчас доходит, насколько именно все плохо.       — Ну, Игорь Константинович, — говорит он прежде, чем Игорь успеет вставить хоть слово. Все еще бледный, как смерть, сын поднимает голову и — никогда раньше так не делал — в защитном жесте скрещивает руки на груди. — Чай пить будем?       Вопрос сбивает весь напряженный настрой, Костя это чувствует каждой клеткой: ранее накаленная атмосфера резко становится вновь прохладной и спокойной. Игорь моргает, удивленно приподнимает глаза — похоже, это последнее, что он думал услышать от Кости сейчас.       А Костя делает пару шагов по направлению к нему и, глубоко выдыхая — все в порядке, ничего не поменялось, только надо постараться, чтобы не пошатнуть еще сильнее и так подорвавшееся от не той реакции доверие — кладет руку Игорю на плечо и кивает в сторону стола.       — Пошли, рассказывать будешь.       — Ты не злишься? — все же выпаливает Игорь. Даже брови перестает хмурить, хотя до этого точно собирался защищаться до последнего.       — А с чего я должен злиться? — спрашивает Костя, останавливаясь и смотря внимательно. — Злюсь, что диван мне чуть не испортили, это да, и что не сказал раньше.       «А еще это мой мелкий напарник, Игорь, ты вообще об этом знаешь, или тебя это не волнует?»       Об этом они еще точно поговорят, вот прям сейчас, Костя даже не сомневается.

***

      Если еще сильнее вдавить пальцы в переносицу, станет уже больно — но Костя катастрофически не мог сдержаться, как и поднять глаза, чтобы посмотреть на творящийся сюр. В голове не укладывается, как за один небольшой месяц вся жизнь вокруг могла превратиться в этот цирк с конями.       Одним единственным конем.       Конь этот сидит сейчас прямо перед ним и не испытывает даже крупицы вины, а продолжает самоуверенно доказывать собственную правоту:       — Нет, дядь Кость, я серьезно, почему вы не доверяете мне остальные материалы?       Включить бы кнопку какую, чтобы отключить весь фоновый шум и не слышать ничего. Хорошо ведь было с две недели назад, такое затишье Костя не ощущал уже очень давно — те несколько прекрасных рабочих часов без назойливой болтовни под ухом будут вспоминаться с грустью еще очень долго. С ним не просто старались как можно меньше контактировать, а вообще обходили по дуге, и надо же вот было сглупить, поймать его в тот же день и в коротком разговоре решить все проблемы…       — Ваши с Игорем дела меня не касаются, — сказал он тогда, и Хазин, задержав дыхание, только недоуменно моргнул. — Но, — не остановился Костя, не дав ему уйти просто так с одним этим. — Это не значит, что это меня не волнует. Я понятия не имею, как и когда вы успели спеться, но так или иначе на работе наделать глупостей я тебе не позволю. Это ты понял?       Хазин кивнул.       — Я понял, ага. Проблем не будет.       Костя еще хотел сказать что-то вроде «обидишь его — пасть порву», но вовремя прикусил язык. Игорь не маленький и уже не подросток, у них с Хазиным от силы года четыре разницы, если не три, так что не Косте было тут читать морали им обоим и пробовать переубеждать.       Но тут Хазин улыбнулся, то ли прочитав по глазам и догадавшись, то ли попросту оборзев от попытки разговора, и, вдруг подняв ладонь, положил ее Косте на плечо.       — На работе только работа, да, напарник? У нас все еще дело не раскрыто, а об остальном можно будет поболтать потом, Игорь сказал, он хочет пригласить меня к вам на ужин. А… ой, он вам еще не говорил? Слушайте, я не навязываюсь, просто, ну…       — Иди работай, — рыкнул на него Костя, и отстранился. — Напарник.       Такого он даже в книжках по психологии не читал, и потому что с этим делать, приходилось думать самому. Когда у твоего сына… кхм, отношения с твоим напарником, это все-таки немного выбивает из колеи, а привычные клишированные модели похожих сюжетов, которые есть в фильмах и литературе, сюда не подводятся по одному простому, блять, половому признаку. Был, правда, один фильм, там еще почему-то актер на самого Хазина был похож, как две капли воды, но и там… в общем, Костя вполне понимал беспокойство героя-отца и совсем не был очевидно счастлив видеть в финале тот-самый-сюжетный-поворот.       Обратно в настоящее его снова вырывает очередной вопрос, когда Хазин оказывается рядом, опирается поясницей о стол и ставит на свободное от бумаг место полную кружку кофе.       Теперь, спустя еще две недели после того, как Костя обо всем узнал, они с ним видятся, увы, зачастую и не только на работе, что вовсе не помогает продвижению в деле, которое должно было бы занимать все его мысли.       Маньяка-психопата они так пока и не поймали, а за эту неделю он успел оставить после себя уже трех жертв, и заканчивать на этом явно не планировал. Косте, которому передали дело всего пару дней назад, хотелось провести как минимум часов восемь в спортзале, чтобы выбить всю дурь и злость, выместив ее на груше, а не чьем-то лице. Мозг продолжал кипеть, улик было категорически мало — и в одиночку пытаться разобраться, куда этот псих мог деваться после каждого убийства, не оставляя следов, было сложно.       А ведь прошло всего два дня — и черт знает, насколько все еще растянется.       Так что да, мельтешение Хазина нисколько не помогало сосредоточиться, а давать ему материалы или доступ в архив Костя и не думал — себе дороже выйдет. В прошлый раз тот полез на рожон, а потом все отделение чуть не накрыли, потому что никто не хотел разбираться с тем, каким образом асфальт на площади Восстания оказался проломлен непонятно откуда взявшимся грузовиком, а угнанный психопатами в масках диснеевских принцев автобус перевернутым около колонны — и Хазину повезло только потому, что говорящая фамилия не дала докопаться и закрыть как виноватого.       То дело прикрыли и замяли, в конце концов, тех трех придурков все же поймали и предотвратили ограбление ювелирного, справедливости ради, да, благодаря Хазину, так что…       Но Костя сделал вывод и не стремился тащить Хазина еще и сюда. Вопреки чужим возмущениям и нытью, что он тоже на многое способен, Костя на уговоры поддаваться не собирался. Он нормально работал один, а балласт в виде этой мелочи может сделать даже хуже, да и… Все эти попытки Хазина выслужиться, выпендриться перед ним и Прокопенычем (а еще перед Игорем, да, Костя видел, как тот слушал их с Хазиным рабочие разговоры и с каким… странным выражением лица смотрел на самого Хазина, и это не могло, почему-то, не раздражать) порядком осточертели. Казалось, ему все вокруг — забавное шоу, которое не имеет ничего общего с реальностью, юморной сериал, а не суровая отвратительная реальность.       Костя однажды не выдержал: так ведь и сказал, когда Хазин полез в очередной раз прямо в бумаги, пошутил что-то, очевидно в хорошем настроении, взбесил этим — а потом тупо смотрел и хлопал глазами.       — А тебе все посмеяться, да? — процедил Костя, передавая такую требуемую Хазиным папку ему прямо в руки. — На, посмотри. Девчонка девятнадцати лет убита в десяти метрах от дома. Тебе смешно? Интересное дело, да? ну так попробуй сначала с ее близкими поговорить, а потом найти того ублюдка, кто с ней это сделал. И, кстати, не факт, что ты вообще его посадишь.       Хазин больше не улыбался.       — Я не то имел…       Да ясно, что не то. Костя тогда вспылил вне темы вообще, потом понял, что Хазин тут вообще не при чем, просто эта извечная чужая амбициозность и готовность геройствовать… Хрень это все, которую вывести из башки нужно раньше, чем она не проглотила и не убила тебя.       — Ну так думай, прежде чем что-то делать и говорить, Петр Юрич, — Костя хлопнул его по плечу и забрал папку. — Ты не на детском утреннике и не в театре. Тут все посерьезнее.       Пока что они к этой теме больше не возвращались.       Что касается Игоря, так они вообще не так давно повздорили, потому что, оказывается, Костя все еще, мол, отказывается принимать (хотя это не так, если бы это действительно было так, Хазин полетел бы с лестницы еще в тот вечер).       …А тот все ждет ответа и пытливо смотрит. Коротко выдыхая, Костя прикрывает глаза на несколько секунд — не видеть бы вообще — и все же разворачивается на стуле, хватая стопку бумаг и протягивая ее Хазину.       — Очень важное дело, просто первостепенной важности. Разбери бумаги и допиши отчет, который ты задерживаешь уже почти на неделю. Вперед. За кофе спасибо, — и, натянуто коротко улыбнувшись, он подхватывает кружку со стола и поднимается, теперь оставляя Хазина одного наедине с заданием.       Пока он не начал возмущаться — а он не начнет, последние две недели он вообще почти как шелковый, ключевое тут, правда, «почти» — Костя успевает и подхватить куртку с кепкой, и выйти из участка: только-только успел нарыть сейчас одну идейку (знакомый подкинул адрес) и не собирался оставлять ее на потом.       …Идейка оказывается паршивой.       Когда пуля едва не попадает прямо в него, Костя уже понимает, что ничем хорошим это не закончится. Он едва успел увернуться, завернув за угол, как только зашел в квартиру, а взгляд сразу натыкается на отверстие от пули в двери — буквально там, где он только что стоял секундой ранее, и если бы не случайность…       Слышится звон разбитого стекла и звук падения — и Костя, моментально реагируя (понимая, что второго выстрела не будет) вылетает в коридор. Следом — через разбитое окно к лестнице снаружи здания, прямиком за фигурой в черном, голова капюшоном скрыта, а пистолета в чужой руке уже не видать. Ошибкой было приходить сюда одному, осечкой — Костя не планировал ловить убийцу прямо здесь и сейчас, думал только со свидетелем переговорить, ан вон как вышло…       Молодой парень бежит, конечно, быстро, но дыхалки у него явно не хватает, Костя догоняет его даже с форой, успевает схватить за воротник и потянуть за себя.       Неожиданно при всей своей плохой физподготовке в беге он оказывается на удивление сильным — так что удара в живот Костя не ожидает совершенно.       Воздух вышибает из груди, дыхалка сбивается к черту, Костя выдыхает и рвано, не сдержавшись, матерится, но хватки руки не ослабляет и пытается повалить противника на спину. «Стоять, полиция!» — уже выкрикнуто, ксива показана еще в самом начале, когда Косте так и не открыли дверь.       А потом Костя понимает, что кое о чем он совсем забыл. Раздается выстрел — больно, сука — и все начинается по новой.       Очередная версия событий не заставляет себя долго ждать: у преступника все еще пистолет, и хватать его так, подбираться близко — риск для жизни с практически стопроцентной гарантией смерти, так что Костя, пересмотрев решение, снова догоняет и, уворачиваясь от сильного удара, резко впечатывает преступника в стену.       Оружие выбивает из рук молниеносно, но поздно понимает, что у того в запаса был еще нож и рука, которую не успели взять в захват. Еще одна осечка — и нож вспарывает живот.       Еще раз.       Удар, уворот, выбить пистолет — уклониться от ножа и скрутить руки так, чтоб еще чего не успел схватить; Костя несдержанно матерится, резким движением опрокидывая парня на землю и придавливая коленом, чтобы не дернулся.       — А теперь, мразь, говори, — цедит он сквозь стиснутые зубы. — Какого хрена?       Но даже когда тебе кажется, что ты предусмотрел все возможные варианты и пришел к единственно верному ответу, все равно иногда выходит так, что ты при любом раскладе оказываешься в жопе.       Выстрел раздается совсем рядом, Костя не успевает даже моргнуть — а в голове как взрывом тысячи громких залпов проносится осознание, что он упустил только что. У этого парня, видимо, сообщник — а Костя так глупо и по-идиотски подставил спину, совершенно не ожидая удара.       Вот тебе и следак.       Сдохнет прямо здесь, в мерзопакостной темной подворотне на Литейном, а Игорь…       Но боли Костя не чувствует, и реальность, на миг застывшая в ледяном капкане, снова начинает вертеться волчком. Быстро разворачиваясь, Костя успевает приложить подозреваемого о землю снова, когда тот рискует дернуться — и во все глаза, холоднее даже, чем во время осознания едва миновавшей смерти, смотрит на Хазина.       Вторая пушка отлетает к дальнему углу переулка, прямо к стене с непонятным мутно-зеленым граффити, а Петя, отчего-то крепко, до побеления лица стискивая зубы, уже надевает наручники на сообщника его нерадивого подозреваемого.       — Ну кто ж… фак, один на задержание… сука, идет?! Тихо, блять, ты имеешь право хранить ебучее молчание, — прикрикивает он на парня, — андестенд? Я ебал гоняться за вами тремя четыре квартала, какого, блять… дядь, ты ж вроде сам мне про устав затирал, не?       Вдалеке Костя слышит визг полицейской сирены — ну нихрена себе, как быстро, думает он, уже застегивая наручники на первом. Виновен, не виновен, нападение на сотрудника полиции гарантирует тебе как минимум суток пятнадцать, а тут уж Костя постарается, чтоб было больше. Две пушки, непонятно что еще они смогут в квартире найти, подозрение в умышленном убийстве…       Когда Костя поднимается — остальные уже не убегут, с улицы выходы все перекрыты подоспевшими ребятами, так что можно расслабиться — первое, что он делает, так это, игнорируя боль в саднящих от долгого бега легких, в мгновение ока оказывается около Хазина.       — Ты какого хрена здесь делаешь?       — Спасаю вашу задницу, очевидно, — и, очевидно, в этот раз Хазину не до любезностей, и Костя едва успевает перехватить его за плечо, когда тот, бледный, вдруг подкашивается.       Тут же — снова в замедлении, потому что мозг работает быстрее, чем прогружается реальность — картинка, которую Костя не видел, но собрал из кусочков головоломки сейчас:       Петя не выбивал оружие из чужих рук, он не сместил прицел. Очень красноречиво это все доказывало сейчас темное красное пятно, незаметное, пока он не повернулся и не поморщился от боли.       — Да блядь. Да как ты умудрился-то, Петь…       — Да все найс, дядь, она… по касательной, — Петя прикусил губу и отстранился, прислонившись спиной к стене. Улыбнулся — явно натянуто и кривовато, а потом издевательски растянул губы в улыбке сильнее и поднял большой палец вверх. — Я вам типа… это. Жизнь спас, ага? Вы только Игорю не говорите, что…       Договорить он не успевает. Реальность снова берет свое, не давая ни договорить, и доделать ничего, прежде чем вмешивается со своими правилами — Петя вдруг закатывает глаза и снова оседает, так, что Косте приходится перехватить его вес на себя. — Сука, сука, сука… Федь! Скорою вызывай, быстрее! Петь, давай-ка… сядем, ну-ка…

      — …вот так, сиди, глазами зыркай, на меня смотри. Смотришь?

      — Хазин!

— …вот и смотри, давай, да. В сознании. Скорая сейчас приедет.

— Тебе что было велено?

— Держаться, ага… окей, окей, я держусь… типа… хах. Вот, стена.

      — Петь?

— Игорю скажите…

— Да хорош драматизировать.

***

      Больше, чем все остальное, Косте не нравится запахи в больнице. Спирт, стерильность, холод, снующие туда-сюда белые халаты и какое-то замедленное, как болото, течение происходящего.       Больницы Костя не любил, потому всегда оказывался в них или сам на больничной койке, или был вынужден смотреть, как мучается кто-то другой — кто-то близкий.       Он приезжает в середине дня, только когда успевает покончить с делами в самом скором из всех возможных порядков. Сидел бы до вечера в иной раз, а тут… муторный отчет написался на автомате, сам, и Костя даже пересматривать его не стал перед тем, как свалить на ближайшие три дня.       Подступали выходные. Они собирались провести их в совершенно других обстоятельствах.       Игорь оказывается уже в палате, когда Костя только приходит. Они с Петей тихонько переговариваются о чем-то, не замечая больше никого вокруг, и, только увидев это, Костя не спешит заходить и рушить… это можно назвать идиллией.       Хазин выглядит уже лучше, гораздо лучше — хотя бы не бледный и в сознании держится, а уж после того, как окончательно пришел в себя на обезболах, вернулся в свое обычное состояние подтрунивать над всем и каждым. Черт знает, как медсестры еще не усыпили его — но что-то Косте подсказывает, что именно Игорь сдерживает обе стороны, чуть ли не ночуя тут второй день — вчера Костя едва утащил его за собой домой. Они и с Петей успели тогда разве что любезностями обменяться, Хазин все шутил и продолжал выкобениваться, а Костя…       — Ты мне и правда жизнь спас, мелкий, — сказал он, и Петя замолк.       Спас. Иначе Костя бы уже в гробу лежал, и даже страшно было думать, как бы все это отразилось на все вокруг. Игорь бы ему точно этого не простил.       Но есть и другое — ни Костя, ни Игорь бы не простили, если бы Хазин погиб за него. Эта мерзкая, склизская холодная мысль не давала покоя все эти пару дней, хотя Гром прекрасно понимал — то ранение даже особой опасности не представляло, пуля и правда только задела. Да, много крови было, но ведь врачи забрали его почти сразу.       Все дело было в том, что он попросту не ожидал, что Хазин кинется за ним — и ведь гораздо справедливее, честнее и безопаснее было до этого не закрывать ему дорогу, а взять с собой и иметь в виду, что Хазин здесь и может полезть на рожон.       Так всего этого можно было бы избежать.       Костя очень редко так сильно проебывался, как в этот раз — но больше лажать не намерен. Хватит с него людей, за него подскакивающих под пули. Надоело.       — Ну так мы для этого и напарники, дядь, так? — в итоге ввернул Петя, коротко улыбаясь.       — Только в следующий раз не ценой своей, ты меня понял? — Костя нахмурился.       Петя разулыбался сильнее и кивнул, и оставалось надеяться, что он понял все верно, а не нафантазировал там себе с три короба.       — Понял, тащ майор. В следующий раз обязательно! Ща, два дня, я выпишусь и мы закроем то дело с бытовой техникой, ага? И больше вы от меня материалы прятать не сможете!       Костя едва сдержал порыв обреченно вздохнуть.       Сейчас, стоя напротив двери в палату, Костя все еще медлит, думает вообще — выйти и перекурить, что ли… Короткий взгляд в сторону застекленной части стены, дающей вид на палату, подтверждает.       Мелкие сидят, все еще болтают. Целуются, смеются чего-то.       Игорь в какой-то момент отстраняется и, повернувшись, наконец его замечает и коротко, неловко улыбается.       Охренеть можно, какой влюбленный.       Костя только спокойно качает головой с понимающей улыбкой и выходит из коридора обратно на лестничную площадку. Вернется, когда закончат.