Immensa Creatura

Хавьер успел сто раз пожалеть, что взял Тилли с собой. Сперва он пытался убедить её в том, что справится один; эта попытка рассыпалась в прах, когда Хавьер попытался залезть в седло и раненая нога соскользнула со стремени. Вида его побелевшего от боли лица было достаточно, чтобы Тилли снова заявила, что либо они едут вместе, либо Хавьер остаётся в лагере. Встречное предложение (выраженное в довольно грубой форме) о том, что Хавьер лучше поедет с кем-то из мужчин, продержалось ровно до тех пор, пока Тилли, красноречиво повертев головой по сторонам, не указала на очевидную вещь, что все мужчины либо патрулируют окрестности Бивер-Холлоу, либо уехали по делам (и грубость Хавьера, как и следовало ожидать, не произвела ни малейшего впечатления на девушку, которая треть жизни провела бок о бок с мисс Гримшоу). Так что после короткой ожесточённой перепалки они всё-таки поехали вместе. Большую часть пути до Ван Хорна они молчали. В последнее время у них с Тилли всегда было так — либо тяжёлый разговор, либо не менее тяжёлое молчание. На полпути Хавьер не выдержал и заговорил о плане: — Ещё раз: ты поднимаешься по чёрной лестнице, я остаюсь ждать внизу. Если это и вправду он... — Роняю ведро на лестницу, чтобы ты услышал грохот и побежал наверх. — Именно. А ты стой в дверях и делай глупое лицо, — сказал Хавьер так ядовито, как только мог, вспоминая, как пару месяцев назад Тилли то же самое говорил Билл, когда они отправились грабить дилижанс. Всем руководил Билл, так что всё закончилось провалом. Он сам не знал, зачем ведёт себя так с Тилли. С одной стороны, хотелось отомстить ей за утреннюю ссору. С другой, была надежда, что она вспылит и уедет обратно в Бивер-Холлоу. Но Тилли только гордо выпрямилась в седле и промолчала. Она была не из тех, кто отступает на полпути. За это Хавьер её любил. За это он порой её ненавидел. Был полдень, когда они подъехали к Ван Хорну. Тусклое осеннее солнце мутно желтело в облаках. Со стороны реки не переставая дул сырой ветер, городок под его ударами будто сжался, ощетинился. Хавьер и Тилли знали, что тут нет закона, но безопаснее порт от этого не делался — здесь всем заправляли несколько банд, которые ненавидели чужаков сильнее, чем друг друга. А ещё здесь было немало проституток, и к одной из них, как Тилли выяснила неделю назад, временами захаживал тип, похожий на агента Росса. С тех пор, как Тилли рассказала об этом Хавьеру, он не мог перестать думать о том, как здорово было бы накрыть гада в Ван Хорне. Как здорово было бы бросить к ногам Датча отрезанную голову с выпученными глазами и слипшимися от крови дурацкими усиками. После такого Датч точно поймёт, кто на самом деле самый верный из его сыновей. Не Артур, который пытался удержать его от казни сучки-предательницы Молли, не Джон, который после спасения из тюрьмы только и делает, что прячется под юбкой у своей девки и время от времени трусливо тявкает на приёмного отца. Не они. Хавьер. Лошадей пришлось оставить в лесу — в городишке на них точно кто-то бы позарился. Чтобы не привлекать внимания раньше времени, они с Тилли разделились. Несколько минут Хавьер бродил по задним дворам и грязным переулкам, борясь с желанием закурить последнюю сигару, чтобы не чувствовать пропитавшую всё вокруг вонь, прежде чем услышал громкие голоса и смех. В крохотном закутке между домами стояли три чернокожие девушки, все хохотали и передавали по кругу сигарету. Очевидно, это были те самые служанки из салуна, от которых Тилли узнавала все городские сплетни. Она смеялась громче всех, шутила озорнее всех, и дарила сигареты с той же беспечной щедростью, с которой еще пару месяцев назад дарила улыбки. Хавьер позволил себе немного полюбоваться ей. Такой беззаботной. Такой прежней. Такой, какой она была раньше, когда они впервые встретились, когда он был умирающим от голода и тоски девятнадцатилетним мальчишкой, а она — нескладной и дерзкой четырнадцатилетней девчонкой, когда она учила его английскому, а он пел для неё по-испански, когда он и не думал о том, что однажды тонкие косички тяжелым блестящим венцом лягут вокруг лица, которое захочется покрывать бесконечными поцелуями... — Уже час не выходит, — пожаловалась одна из девушек, выпустив дым и передав сигарету дальше. — Опять потом простыни оттирать. И кто бы мог подумать, что у легавых столько свободного времени? — Ты бы потише, если Большой Крис услышит, что его баба с легавым спуталась, тебе придётся простыни оттирать от чего-то другого, — сказала Тилли. — А может, и нет. Спорю на сто баксов, если этой шлюхе вскрыть горло, оттуда потечёт совсем не кровь. Девчонки захохотали над грубой шуткой. — Я про виски, а вы про что подумали? — невинно распахнула глаза Тилли, и хохот стал ещё громче, но его отрезало, как ножом, когда над головами девушек со стуком распахнулось окно, и оттуда донёсся хриплый женский голос: — Джесси, захлопни пасть и живо займись уборкой! — Ну вот, — вздохнула высокая худая Джесси, исподтишка погрозив жилистым кулачком в сторону окна, и уже наклонилась к ведру с водой, когда Тилли остановила её: — Ты лучше иди. И ты тоже, Эмили. А я пойду и посмотрю, кто это заставил мисс Кей так визжать. Девушки удивились, но спорить не стали — Тилли уже не раз помогала им с работой в салуне, параллельно с этим обчищая карманы самых невезучих забулдыг. Как только служанки скрылись, Тилли подхватила ведро и прошла мимо Хавьера на лестницу, оставив дверь за собой открытой. Хавьер тихо выскользнул из своего закутка и встал в проёме, сжав одной рукой нож, другой револьвер. Когда сверху раздался грохот упавшего ведра, он даже не вздрогнул. Был готов заранее, знал: Росс там, иначе и быть не может. Но когда он побежал вперёд, и вода струилась под его ногами, что-то заставило его опустить глаза, и он увидел, что вода эта была красной. Однажды, ещё в Мексике, Хавьер вместе с товарищами подорвали рельсы. Потом, когда судьба забросила его в банду, он ещё много раз подрывал пути, с куда менее благородными целями. Но в тот самый первый раз он не успел отбежать далеко, и взрывом его отбросило на землю. Это воспоминание подёрнулось пеленой: красной пеленой перед глазами, белой — за ушами. И сейчас, так же, как тогда, глаза и уши заволокла пелена. Только не оглушительный взрыв ослепил и оглушил его, а оглушительная тишина. Тишина, в которой Тилли медленно сползала по стене грязного тёмного коридора. Вокруг неё снегом кружились белые перья. Мягко опускались на пол, забрызганный тёмной кровью. В дверях комнаты стоял мужчина, в одной руке сжимавший револьвер, в другой — простреленную подушку. «Так вот почему я не слышал выстрел», — подумал Хавьер очень отстранённо и спокойно. На этом мысли кончились, остались только инстинкты. Мужчина вскинул бледное круглое лицо, палец дёрнулся на курке, снова взводя его, но Хавьер не дал ему это сделать. Быстро, как сокол, он налетел на стрелка и вырвал револьвер из его руки, одновременно срывая с цепочки нож. И только когда кровь, в очередной раз брызнув на лицо, обожгла глаза, когда белая пелена в ушах рассеялась, пропуская истошный женский визг, когда красная пелена в глазах растаяла, и Хавьер наконец смог разглядеть лицо человека, которого он только что убил, он понял, что совершил ошибку. Тот, кто лежал перед ним, был пинкертоном. Но он не был агентом Россом. Хавьер обернулся в сторону крика. Рыжеволосая девушка визжала, забившись в угол за кроватью, вжав голову в плечи. Встретив взгляд Хавьера, она потянулась к прикроватному столику, зашарила рукой по замку шкафчика. Пухлые пальцы в дешёвых перстнях тряслись. Хавьер знал, что может десять раз убить её, прежде чем она достанет револьвер или что ещё прячет в своём шкафу. Но он этого не сделал. Потому что сквозь отчаянный крик пробился тихий, еле слышный стон, который привёл его в чувство. Он повернулся к Тилли. Та лежала на спине, прижав ладонь к рёбрам пониже правой груди. Кровь слабеющим ручейком утекала вниз по ступенькам. Хавьер попытался подняться, но снова рухнул на колени, пополз к Тилли, скользя в крови и мокрых перьях. Схватил похолодевшую руку, отодвинул её в сторону. Выругался по-испански, так длинно и грязно, как никогда не позволял при девочках из банды. Выстрел был почти в упор, но прицел у пинкертона был сбит. Тилли спас плотный корсет, один из тех, которые девчонки всегда надевали, прежде чем идти на дело. Пуля пробила одну из планок корсета, согнув обломки и вогнав острые концы в плоть, и застряла где-то внутри. Хавьер задрал Тилли верхнюю юбку с такой грубостью, которой не позволял себе даже с салунными девками, разорвал одну из тонких нижних юбок, перемотал девушке грудь, и на ткани тут же проступили пятна крови. Затем подхватил Тилли на руки и побежал вниз. В переулке уже слышался топот и крики — как всегда, стоило в каком-то доме Ван Хорна раздаться стрельбе, как сюда начал сбегаться сброд со всего городка. Хавьер покрепче прижал к себе девушку и побежал прочь тем же путём, которым шёл. Ему не хватало дыхания, чтобы засвистеть и позвать Боаза, и к тому времени, как он наконец выбежал за последние дома городка, ему хватило сил лишь на то, чтобы подковылять к верно ждущему коню, взвалить Тилли ему на спину и взгромоздиться следом. Дальше он просто вцепился в поводья и положился на волю коня, который испуганно помчался прочь прямо через лес. Едва они углубились в чащу, как ветви над головой зашумели от поднявшегося ветра. Вихри подняли и закружили палые листья вокруг копыт коня, но листва тут же улеглась, прибитая внезапно зарядившим дождём. Ледяные струи косо хлестали Хавьеру в глаза, он мгновенно вымок до нитки, но продолжал слепо хвататься за поводья. Сквозь дождь он слышал, как за его спиной трещат выстрелы и стучат копыта, но оглядываясь назад, не видел ничего, кроме дождя, и не знал, кто за ними гонится — пинкертоны или бандиты. Наконец Боаз остановился, тяжело дыша, его мокрые бока рвано вздымались и опадали, исходя паром. Хавьер соскользнул с седла, подхватил Тилли. Она была насквозь мокрая и холодная. Бинт стал совершенно красным. Оглядевшись по сторонам, Хавьер увидел сквозь завесу дождя старый, покосившийся двухэтажный дом. Сразу видно, давно нежилой. Он чмокнул похолодевшими губами, и Боаз покорно побрёл за ним под навес у стены. Спрятав коня, Хавьер положил Тилли в пустые ясли, а сам поднял прислонённую к стене ржавую косу. Обернул лезвие платком и, используя его как рычаг, оторвал несколько досок, которыми была заколочена дверь дома. Затем сломал прикладом револьвера ржавый замок и выбил дверь ударом ноги. За дверью был коридор, дальний конец которого тонул во тьме. Что-то стучало в ушах Хавьера. Он не знал, что это — погоня или его собственное сердце. Думать об этом было некогда. Он вернулся за Тилли и занёс её в этот коридор, и едва переступил порог, как порыв ветра сам захлопнул за ними дверь. Половицы скрипели под ногами Хавьера, когда он шёл вперёд, тихо чертыхаясь — по сторонам коридора не было ни одной двери. В самом конце он едва не споткнулся — тут было уже так темно, что хоть глаз выколи, и он не увидел лестницу. Осторожно, медленно, нащупывая каждую ступеньку, он поднялся наверх, молясь про себя, чтобы дверь на второй этаж не была заперта. Дверь не просто была не заперта — она была приоткрыта, и за ней был свет. Хавьер толкнул её и замер на пороге. На втором этаже была просторная комната, вся заставленная столиками и шкафами. В центре комнаты стоял широкий тяжёлый стол. У Хавьера уже отнимались руки от усталости, и он опустил Тилли на этот стол, затем метнулся к ближайшему столику, на котором заметил что-то блестящее. В маленьком ящичке со стеклянной крышкой были хирургические инструменты. Хавьер распахнул крышку, вытащил наружу скальпель, ножницы и пинцет и вернулся к Тилли. Снаружи лил дождь, громыхал гром, и в неверных вспышках молний он вспарывал корсет, сорочку и кожу под ними, вытаскивал пинцетом сперва рёбра корсета, потом застрявшую под ними пулю. Затем туго и плотно бинтовал рану. Только покончив с работой, Хавьер наконец смог разглядеть стол, на который положил Тилли, и его сердце замерло от тревоги. К столу были прибиты тугие ременные оковы. Одна из них свисала с края совсем рядом с тонкой, посеревшей от потери крови ладонью Тилли. Ещё две болтались в футе от её ног. К этому столу кого-то привязывали. Хавьер поднял голову, оглядываясь по сторонам, как затравленный заяц. Только сейчас он заметил, что на столах, шкафах, полках вдоль стен темнеют лохматые тени, сверкают пустые стеклянные глаза. Это были чучела животных, но таксидермист явно обладал странной и больной фантазией — на Хавьера смотрели ворон с головой барсука, заяц с мордой аллигатора, волк с оленьими рогами. А когда он повернулся к тому углу, где темнела дверь, сквозь которую они сюда попали, то увидел такое чудовище, которое и вообразить себе не мог. Над полом на тяжёлых цепях висела шестирукая тварь с огромной косматой головой. Вспышка молнии отбросила на стену тени от длинных медвежьих когтей и распахнутых за спиной крыльев стервятника, белый свет сверкнул на хищно изогнутых клыках и маленьких стеклянных глазах, наполнив мёртвое стекло живой яростью. — Хавьер... — прошелестел хриплый сдавленный голос. Такой же хриплый и полумёртвый, как тогда... ...Алехандро, брат его матери, кричал и бился на окровавленном песке, и рядом с ним так же кричали ещё двое. Вчера они пришли к хозяевам фермы с просьбой честно заплатить работникам. Их били и мучили всю ночь, а сегодня утром вывели на деревенскую площадь. Всю деревню согнали смотреть на то, как бунтовщиков ставят на колени и отрезают им пальцы и яйца, а затем напускают на них голодных свиней. Хавьер слышал, как мама хрипло и сдавленно повторяет: «Не смотри, hijo, не смотри», но знал, что если отвернётся, то жирный охранник ударит и его, и маму плетью, как он ударил рыдающую Хуаниту, которая не могла смотреть на то, как свиньи жрут заживо её жениха. И он смотрел. Смотрел до конца, как свиньи брызгают кровью, жадно обгладывая мёртвое лицо его дяди. — Хавьер... На сей раз голос прозвучал мягче, роднее. Вырвавшись из ступора, Хавьер опустил глаза. Тилли наконец-то смотрела на него. Её косы растрепались, заколки вылетели во время скачки, и волны тяжёлых мокрых кудрей свешивались с края стола. Она была прекраснее, чем когда-либо, но вместе с привычной нежностью его вдруг охватила ярость. — Говорил же... — задыхаясь, проговорил он, — говорил, не езди, чёртова упрямая девчонка! — Чтобы он пальнул в тебя, а не в меня? — огрызнулась Тилли, и тут же закрыла глаза от боли. — Это была моя наводка... моя ошибка... мне и расплачиваться. Где мы? — Не знаю, но нам пора выбираться отсюда, — Хавьер помог ей сесть, но даже это усилие заставило Тилли побледнеть и обессиленно прислониться к его плечу. Учитывая, что за окном всё ещё бушевала непогода, уехать они не могли. — Ты дрожишь, — тихо сказала она. Подняла веки, огляделась по сторонам и пробормотала: — Господи. Что это такое? — Логово какого-то сумасшедшего, — сплюнул Хавьер. Тилли внезапно хихикнула и прижала руки к ране. — Ты смотри! Надо же придумать таких тварей... Малый был с юмором, ничего не скажешь. А это что? — Не смотри! — выпалил Хавьер, но Тилли уже обернулась к многорукой твари. Приподняла брови, посмотрела на Хавьера: — Это просто дохлый медведь с головой кабана. Чего тут бояться? Может, это тебе стоило остаться дома? — Может, тебе стоит хоть раз послушаться старших? — Может, тебе стоит хоть раз подумать своей головой? — Замолчи! — крикнул Хавьер, ударом кулака сметая со стола ящик с хирургическими инструментами. Стекло зазвенело, блестящие ножи и пинцеты разлетелись по полу, и Тилли и Хавьер замерли, глядя на то, как самой последней из ящика тяжело вывалилась ручная пила. На пиле алела засохшая, но не потемневшая кровь. Притихшая Тилли посмотрела на ремни на краях стола. Проследив за её взглядом, Хавьер заметил на ремнях точно такие же следы. Тилли посмотрела на него. Её губы сделались серыми от потери крови и от страха. Хавьер смотрел в её широко открытые глаза и знал, что его собственные глаза тоже широко открыты и полны ужаса. — Прости, я не должен был кричать, — устало проговорил он. — Просто я... Он хотел сказать, что испугался за неё, но вместо этого признался ей в том, в чём не признавался никому и никогда: — Просто я до смерти боюсь свиней. Боюсь и ненавижу. Тилли приоткрыла рот. Последние искры гнева погасли в её потемневших глазах, сменившись сочувствием. Как и все в банде, она знала о том, что случилось с его дядей. — Ох, Хавьер... Она протянула к нему руки, и Хавьер осторожно прильнул к ней, склонил голову ей на плечо, прижавшись лицом к густым волосам, пахнущим таким родным и любимым ароматом. На несколько секунд он застыл так, опираясь руками на стол по обе стороны от бёдер Тилли, не осмеливаясь обнять её в ответ и причинить ей боль, а она тем временем осторожно обнимала его и гладила по голове, как будто это не она, а он только что чуть не погиб. — Надо отдохнуть, — проговорил Хавьер наконец. — Тебе нельзя ехать в таком состоянии. Пойдём, поищем постель. Где-то же этот сумасшедший спит. На сей раз, спустившись в коридор, он заметил одну-единственную дверь в стене. За дверью оказалась тесная комната, захламленная и грязная, в углу стоял сундук, из которого буквально вываливалось грязное бельё. Ещё здесь была кровать и прикроватный столик. — Смотри, — тихо сказала Тилли. На столике лежал лист бумаги. На нём косым почерком было написано: «13-е августа Создание готово. Части туш лежат во льду, всё готово для операции. Теперь это может случиться со дня на день... Immensa Creatura» — Итальяшка писал, — заключил Хавьер. — Наверняка кто-то из людей этого слизняка Бронте, они там все безумцы. — Да и мы не лучше, — с горечью проговорила Тилли. Хавьер сердито посмотрел на неё: — Как ты можешь так говорить? — А что, нет? Посмотри, до чего мы докатились! Прячемся в норе, как крысы. Постоянно трясёмся за свою жизнь. Непонятно, что будет дальше! — Ты говоришь совсем как Морган! — И давно ты перестал называть его по имени? — сощурилась Тилли. — Да, я говорю, как Артур. Потому что он прав! Дальше так продолжаться не может! — Да и не будет так продолжаться! Мы выберемся, ясно? Датч обязательно что-то придумает. Мы справимся! — Так же, как справились сегодня? — Тилли снова горько усмехнулась и скривилась от боли. Она устало вытянулась на кровати, и Хавьер так же устало лёг рядом с ней, не касаясь её. — Я боюсь, — еле слышно проговорила Тилли. — Мне страшно. Никогда в жизни мне не было так страшно. Хавьер замер, глядя на неё. Новая вспышка молнии, на сей раз совсем слабая, осветила распущенные волосы Тилли, отразилась в её больших глазах. Раньше Тилли никогда не говорила: «Мне страшно». Гораздо чаще она говорила: «Мне скучно», когда Датч не отпускал её на дело с мужчинами. Или «Как же я зла», когда мисс Гримшоу в очередной раз устраивала ей нагоняй. Но она никогда не говорила, что ей страшно. И эта открытость заставила Хавьера тоже, впервые с тех пор, как погиб Алехандро, признаться: — Мне тоже страшно. Он поднял руку, заправил кудрявую прядку за ухо Тилли, потом нежно погладил её по краешку маленького прохладного уха. Тилли не отрываясь смотрела ему в глаза, потом слабо улыбнулась, желая что-то сказать, но вместо этого повернула голову и потёрлась щекой о его ладонь. Хавьер прижал руку к её уху и щеке: — Поспи. Скоро нам придётся возвращаться. Тилли вздохнула и закрыла глаза, сморенная не столько сном, сколько потерей крови и сил. А Хавьер ещё долго лежал, слушая, как утихает дождь, и глядел на Тилли, думая о том, как с ней было сложно все эти годы, и как легко стало сейчас. Сколько раз он растрачивал себя на других, сколько раз топил тоску и злость в безрассудной страсти, сколько раз, прижимая к себе очередную женщину или мужчину, стонал по-английски или по-испански: «Люблю тебя», пока эти слова не стали для него бессмысленными. А теперь понял, что истинная любовь скрывалась за словами «Мне страшно». Тилли спала рядом с ним, такая слабая и такая сильная, и он, измученный усталостью и гневом, подумал о том, что если бы он сказал «Мне страшно» Датчу, тот бы не понял его. Оттолкнул бы его. В этот момент Хавьер вдруг понял: нет никакого смысла рисковать дальше. Его женщине страшно. Так страшно, как не было ещё никогда. Кем он будет, если и дальше заставит её бояться и страдать? Как он будет жить, если следующая пуля оборвёт её жизнь ради пустой, ничего не значащей цели? Он был в шаге от того, чтобы принять решение. В одном шаге. В одном биении сердца. Но тут над его головой снова прогремел гром, такой оглушительный, что дом сотрясся от фундамента до трухлявой крыши. И сразу за этим потолок содрогнулся, с него посыпались опилки и обрывки седой паутины, точно на чердаке отвалился и упал на пол обломок крыши. Тилли не шелохнулась, а Хавьер напряжённо поднялся и сел на кровати. Было совсем тихо. И в этой тишине ему послышались шаги. Он вернулся. Этот безумец вернулся, чтобы оживить свою Immensa Creatura. Когда Хавьер заряжал свой револьвер, его руки не дрожали. Он тихо вышел из комнаты, повёл револьвером направо, налево. Никого. Только наверху, в операционной, снова что-то упало. Так же тихо, осторожно, как и час назад, он поднялся по лестнице. Последние лучи дневного света погасли, и здесь было совсем темно. По памяти Хавьер продвинулся к тому шкафу, на котором, он помнил, стояла керосиновая лампа, вытащил из кармана спички и зажёг лампу. Огонь рвано вспыхнул и заметался под стеклом, в мутном свете на Хавьера уставились четыре провала тёмных глазниц — рядом, под колпаком, застыл крохотный скелетик двухголового младенца. Хавьер ответил злобным взглядом, подхватил лампу, повернулся обратно к двери и замер в ужасе. Тварь со свиной головой пропала. Только цепи свисали с потолка и немного покачивались, как будто тот, кто на них висел, спустился совсем недавно. Внизу, на первом этаже, громко распахнулась дверь, и раздался крик Тилли, утонувший в безумном, кровожадном рёве, в котором смешались визг свиньи, рычание медведя и клёкот стервятника. Хавьер уронил лампу. По доскам разлилась лужа горящего керосина, синеватые огоньки заплясали, подбираясь к шкафам и выставленным на них уродцам, но он этого уже не видел. Он побежал вниз по ступенькам, и пламя за его спиной разгоралось всё ярче. Коридор осветился мутным светом, и в этом свете Хавьер увидел две длинные тени. Свою, протянувшуюся по истлевшему пыльному ковру. И тень иссохшего трупа, что болтался под высоким потолком. Безумец, понявший, к чему приведёт его эксперимент, решил сбежать от него туда, где тварь никогда его не найдёт. У Хавьера такой возможности не было. Когда из двери, которую он открыл недавно, вывалилась косматая туша с окровавленными клыками, он нажал на курок, и стрелял и стрелял, пока барабан не опустел, а медвежьи лапы сдавили его в объятиях, ломая рёбра, вспарывая кожу, вонзая когти в трепещущее сердце. *** Летний кинотеатр опустел, люди постепенно разъезжались на машинах, обсуждая фильм, но большей частью посмеиваясь. В последние годы в Голливуде штамповали один низкопробный ужастик за другим, но этот был особенно нелепым. Подумать только — бандиты Дикого Запада против чудища со свиной головой! Надо же было такое придумать, да ещё деньги на съёмку потратить! Годится для того, чтобы скоротать один скучный вечерок, но больше ни для чего. Маленький старый автомобиль ещё долго стоял на лужайке перед экраном, когда она давно опустела. Седая женщина смотрела за тем, как разъезжаются зрители, и неторопливо курила сигарету. Мэри-Бет не обижалась на слова зрителей. Она давно отучилась обижаться. Ей просто казалось забавным то, что за последние пятьдесят лет она написала столько нелепой чуши, столько совершенно невероятных историй любви и страсти, и люди читали их взахлёб, заливаясь слезами и веря каждому слову. А единственная история, которая была правдой, которую она хранила в памяти с прошлого века, оказалась никому не интересна. Что ж, хотя бы режиссёр и актёры подзаработали немного деньжат, да и ей перепало. Она выбросила сигарету, завела двигатель. Слушая, как хрипит и кашляет старый автомобиль, посмотрела на себя в зеркальце заднего вида. Боже, какая она старая. Ей вспомнилось, как мисс Гримшоу незадолго до смерти кричала на неё: «Однажды ты тоже постареешь, и это стеклышко, в которое ты любуешься своим личиком, не будет к тебе так ласково, как сейчас!» Помнится, тогда Мэри-Бет заявила сгоряча: «Надеюсь, мне повезёт умереть раньше!» А выходит так, что она умрёт позже всех, намного позже. По дороге среди цветущих магнолий она остановилась, срезала несколько тяжелых белоснежных цветов (сколько раз её поклонники удивлялись её привычке всюду ходить с ножом!). Всю дорогу до старого дома магнолии лежали на соседнем сиденье, наполняя автомобиль сладким запахом лимона, ванили и слив. Вдыхая этот запах, Мэри-Бет вспоминала, как пятьдесят лет назад ехала по этим краям, убегая из Шейди-Белль. Она вспоминала тех, кто ехал рядом с ней. Тех, кого уже больше нет. Она пережила всех, даже Джека. Бедный мальчик погиб где-то во Франции летом восемнадцатого года. А ведь она отговаривала его идти на войну. Но, видимо, тот выстрел, который оборвал жизнь Росса, лишь разжёг в нём желание нажимать на спусковой крючок снова и снова. Ах, насколько бы лучше всё было, если бы Хавьер и Тилли тогда не ошиблись... Она вспоминала, как в лагерь в Бивер-Холлоу прибежал испуганный до полусмерти Боаз, как рухнул среди других лошадей и околел, истекая кровью из вздутых ноздрей. Как следом за ним появилась та клыкастая тварь. Карен, бедняжка, погибла первой — она в ту ночь стояла на страже. Раньше она метко стреляла, но уж слишком много пила в последнее время. Потом на пути у твари оказался Майка, и Мэри-Бет до сих пор помнила, как он орал, когда острый коготь вырвал ему глаз. А потом на шум прибежал Артур... Тогда Мэри-Бет долго на него злилась, что опять рисковал собой, что оставил их всех одних в этом мире, когда ему было совсем не время умирать. Но теперь, когда её саму оставили почти все силы и все радости, она его понимала. Наверное, лучше умереть быстро, чем медленно гаснуть от болезни. А вот Сэди и Чарльз могли бы и поберечь себя и не бросаться в бой очертя голову. Может, они прожили бы ещё очень долго... Она вспоминала, как Датч, Билл и Майка просто сбежали в ту же ночь, бросив всех на произвол судьбы. Как страшно кричала Сьюзан, лёжа в грязи с распоротым животом. Как пули дырявили адскую шестирукую тварь, не причиняя ей вреда, пока Джон не догадался бросить в неё горящую палку из костра, и только тогда ей пришёл конец. А утром Мэри-Бет вместе с Эбигейл и Джоном дошли по следам Боаза и твари до сгоревшего дома, вытащили из развалин два обугленных скелета и похоронили их рядом с остальными друзьями... За эти годы от развалин осталась только закопчённая труба, поднимающаяся из густой высокой травы. Тяжело ступая по этой траве, чувствуя на каждом шагу боль в раздутых артритом суставах, Мэри-Бет положила цветы возле трубы и немного постояла рядом, вдыхая запах ванили и слив, перемешанный с еле уловимым запахом гари. Огонь, который убил её друзей, и погубившую их тварь, давно погас. Но по-прежнему, даже спустя пятьдесят лет, горел в её сердце и в её снах, каждую ночь. Она повернулась и медленно пошла к машине, думая о том, что больше уже ничего никогда не напишет.