Над тобой сияет солнце

— Дань, давай быстрее! Аня летит со скоростью света по лестнице вверх, кажется, ещё один этаж, вдох, выдох, и выход на заветное — крышу 52-й школы. То, что так ее манило, что создавало атмосферу чего-то запретного — находилось в нескольких секунд ходьбы, но судя по тому, какие слова она слышала, стоя там, на верху, весь путь окажется длиннее. — Да отъебитесь вы от меня, не пойду! Знакомый голос раздавался снизу. Прокуренный, а когда повышался, например, как сейчас — звонкий. Ясно, опять задержали. И за что — не понятно совершенно, казалось, Даня за весь этот учебный год успел сделать все, что подразумевалось под общешкольными рамками «нельзя». И спалился со своими «курилками», как их называла Аня, прямо в день, когда к ним приезжала проверка, и избил бедолагу-новенького, послал матом директора, а счёт прогулов не умещался в журнал. Угрозы о возможном исключении из школы шли практически каждый день, а оценки становились все хуже и хуже с каждой четвертью. Аня пыталась помогать, чем могла: давала списывать и приходила домой по выходным, пытаясь объяснить непонятные темы «своим, понятным языком, а не как у этих жаб», как обычно выражался Даня. Вот именно с ней он понимал всё, а потом как приходил, как переступал этот порог школы — и все знания будто бы улетучивались. Занятия с Аней были акцией практически разовой, ее родители были настроены категорически против «этого оболтуса», да и в школе учителя всегда оставляли язвительные комментарии. Вон Анечка молодец, в ВУЗ пойдет, а потом ещё и магистратуру закончит, а Даня на дворника пойдет, вот такая у них, в родной 52-й, парочка друзей. Аня на цыпочках сократила расстояние от окна до перил, аккуратно, стараясь быть максимально незаметнее — выглянула. Золотистая макушка, чем-то издалека напоминающая одуванчик, бурно спорила о чем-то с их преподавателем английского. — Я не пойду, все, день закончен, я могу делать все, что хочу! — Не можешь. Вызвался главным за физическую культуру класса — отвечай. — Завтра. — бросает Даня, Аня слышит, каким громким топотом он поднимается по каменной лестнице, замирает, слышит крик учителя: — Ты не сдашь ни единый экзамен, тебя даже в какое-нибудь ПТУ не возьмут, с таким-то поведением! Тишина в коридоре, короткое «тьфу» преподавателя. Даня поднимается по лестнице, и когда оказывается возле Ани, вздыхает: — Я курить сегодня буду, снова. Извини… — Опять? — Аня сначала смотрит саркастически-укоризненно, потом в приятной ухмылке щурит глаза, и, махнув рукой в правую сторону, добавляет: — Ладно. Даня как-то по благодарному кивает. Пока они поднимаются по лестнице, достает из кармана бомбера с нашивками оранжевую зажигалку, пачку сигарет, и поправляет слегка съехавшую красную кепку козырьком назад, что выглядело нелепо, но тем не менее он ходил так постоянно. Когда замечает, что Аня украдкой поглядывает на него, краснеет до самых ушей и рассеяно убирает выбивающиеся блондинистые пряди под головной убор, пытаясь не выдать дрожание рук. Когда они доходят до старой, едва держащейся на петлях двери болотного оттенка, Аня тянется к тонкой ручке, тянет ее на себя, потом отходит, растирая покрасневшую ладонь. Даня сразу же обгоняет ее, встаёт спереди, бормоча что-то вроде: — Ну чего ты, чего… Она ж тяжёлая совсем! И спустя секунду им открывается вид, где воздух был свободнее, и где так и ощущалось, что дни удлинились окончательно. Конечно, это не была эстетика какого-то мегаполиса: взор на обычный, даже чем-то напоминающий провинциальный дворик все равно таил в себе какое-то теплое чувство. С этими многоэтажными домами, крыши которых освещали оранжевые лучи солнца, совсем внизу, в песочнице, было видно, как резвились дети. Местный автобус неторопливо ехал к остановке, возле которой стоял ларёк с самой вкусной, на Анин взгляд, выпечкой. «В благодарность» за дополнительные занятия Даня часто бегал туда и покупал Ане ее любимые круассаны — с миндалём и карамелью. А там, чуть дальше, где удлинялась тропинка, находился парк. По выходным там было действительно очень много людей по меркам их города: да и место само было красивое, приглядное. Там уже вовсю вновь расцвела зелень, с приходом последних, весенних дней в город будто вновь возвращалась жизнь. Солнце садилось, закат, скрывающийся за пятнадцатиэтажным Технобанком казался очень ярким: к самому верху он окрашивался в ярко-золотой, а там, где «начинался» и вовсе был оранжевым. — Заебали, суки. — Даня выкуривает очередную сигарету, кидает их прямо на каменную плиту, из которой сделана крыша, предварительно туша: — Прости, Ань, что матерюсь… Аня всегда прямо говорила, что ни курение, ни мат ей неприятны. И Даня, чья повседневная жизнь состояла на 50 процентов только из этого, ради ее комфорта себя сдерживал, курить бегал в сквер возле школы, и мат заменял на слова поприличнее. Но сейчас видно совсем разозлили, ибо не учесть просьбу Ани значило только одно: произошло что-то действительно серьезное. — Ладно, там действительно тебя вывели, как я понимаю. — она усаживается рядом, подбирая под себя колени и обхватывая их руками. Вот с Даней они дружат с начала учебного года — а барьер, тактильный и чувственный, Аня так преодолеть пока и не могла. Для Дани она была слишком правильной, а он для нее совсем неправильным, эта разность в характерах, жизненных целях и приоритетах добавляла изюминки в их общение, но порой мешала. Аня, бывало, стеснялась, что порой не могла подобрать нужных слов для того, чтобы поддержать человека: Даня был ее единственным другом в жизни, и процесс социализации прошел мимо нее. Пока все играли, знакомились ещё в младших классах она с детства точила зубы на золотую медаль, а когда на порог пришел выпускной класс она поняла, что и вспомнить ей нечего, да и опыта в общении мало совсем… Неоткуда брать нужные советы, которые бы помогли людям. А Даня же, в свою очередь, наоборот, посвятил свою жизнь всему, что не касалось школы. Он катался на скейте, выступал в театральных постановках, был активистом в спортивных мероприятиях, друзей, знакомых у него было огромное количество, и язык подвешен был чуть больше, чем у Ани. Бывало, что он частенько успокаивал ее после плохо, по ее мнению, написанных тестов, у Дани вообще все так легко в жизни было: Исключат? Ничего! Тест на 2? Тем более ничего страшного! И только у Ани все было сложно, всю жизнь гоняясь за ее идеалами, она понимала, что в какой-то момент половину себя потеряла. Остаток какой-то беззаботной юности и счастья жестоко унесла с собой учеба и вся трудовая сфера, в которой Аня крутилась с семи лет. И только беззаботный, и всегда на позитиве Даня эту капельку «настоящей жизни», та, которая за пределами учебных заведений — ей возвращал. Своими смешными историями, прогулками до девяти вечера, поддержкой. — Да вообще, блять! Я говорю этому долбоебу, что все, я сегодня закончил, мое учебное время вышло, а он останавливает меня и на волейбол наших хочет. Мне ещё сегодня на круизере гонять, вообще-то. Он чиркает зажигалкой по ещё одной сигарете, как вдруг голос Ани звучит особенно тихо, будто она говорит что-то очень запретное: — Дань… А можно, ну, мне? Она украдкой кивает на пачку сигарет, пока Даня находится в раздумьях, неловко поправляет карман светлых джинс. — Чего-о-о? — удивлённо протягивает он. — Ты чё, Ань? Опять четверняк по математике, что-ли? На Евгешку забей, она конченная, а ты умная… — Да дай мне покурить, ну! Хочу я! — не выдерживает Аня, рывком оказывается ещё ближе, пока ошеломлённый Даня «на автомате» поджигает кончик сигареты и протягивает ей. — Ты только аккуратно, первая затяжка очень непривычная, можешь закашлять, голова закружится там… Он никогда не отличался особенной заботой, но за Аню боялся почему-то всегда. Особенно в таких ситуациях, как сейчас, когда она делала что-то максимально непривычное для себя. Аня подносит сигарету к губам, неумело обхватывает ее, пытается вдохнуть, но закашливается спустя секунду, и, вся раскрасневшаяся, вытирает уголки губ. Обеспокоенный Даня хлопает ее по спине, убирает сигарету из тонких пальцев, тыкает ей по бетонной перегородке и выкидывает куда-то в сторону, заставляя Аню посмотреть на него. — Ты чего, Ань? Ну я ж говорю, не надо тебе это, ну нахуя, зачем, это вон только таким, типа меня, а тебе, ты ж девочка и все такое, отличница… — Захотелось острых ощущений. — она брыкается, все ещё кашляяя. Жар и краснота с ее щек постепенно уходят, и когда она пересекается с Даней взглядами, он тянется к ее щеке и убирает просыпанный пепел на ней. Большим пальцем, настолько аккуратными и бережными движениями, которые обычно были ему совершенно несвойственны, что Аня замирает. Его пальцы будто на какой-то момент даже обожгли нежную кожу, но он быстро их убирает, вновь неловко поправляя козырек кепки. — Просто… Мне иногда кажется, что я вообще, всю жизнь, которая у меня есть… — Даня слушает очень внимательно, не сводя с Ани глаз. Он словно запоминает ее лицо, как художник, рисующий портрет: прямые, длинные каштановые волосы, отливающие золотистым оттенком на солнце, аккуратный нос, слегка вздернутый в профиль, миндалевидные глаза цвета шоколада, точеный подбородок и припухлые губы розоватого цвета. Аня была очень красивой, по-настоящему. Напоминающая какую-то аристократку, она выделялась на фоне других. — Я ее всю потратила, ну, не туда… На учебу. Вот я на тебя смотрю и у тебя все есть: друзья, компании, ты все попробовал, умеешь общаться, а я нет! Мне не хватает острых ощущений, я отчаянно боюсь, что чего-то не успеваю, я хочу их нагнать, но не знаю как. — Боже, ты знаешь, как я не люблю все это правильно-заученное, однако скажу. — он медлит. Пытается произвести впечатление на Аню чем-то умно-сказанным, но потом сдаётся прямо во время своих раздумий и говорит: — Короче, блин! Всему свое время, вот. А ещё мы все разные, и не нужно себя с другими сравнивать. Ты — это ты. Со своей жизнью, которая тоже может быть полна минусов, ты понимаешь? Но и хорошее в ней тоже есть. И много. Аня вздыхает, склоняет голову набок. Сидит так некоторое время, переваривая вещи, сказанные Даней, а потом выдает свое тихое, привычное: — Да, думаю, ты прав. Она хочет поразмышлять ещё, в тишине, ибо с Даней даже молчать приятно, как тут ее поток сознания прерывает чьё-то жалобное мяуканье. Аня настораживает уши, на громкое эхо Дани «там чё, кошак?», шикает, и подкрадывается к месту звучания. Из завала макулатуры, лежащей справа стороны, начинает виднеться сначала чей-то коричневый нос, потом полосатая шкурка, а потом и вовсе весь небольшой хвостик, также разукрашенный в полоску. Аня подбегает, обхватывает милое существо руками, подносит к груди, шепчет: — Смотри, какой хорошенький! Даня рассматривает котенка любопытно-озорливо. Щелкает его по лбу с большой «М», заглядывает в большие, зелёные глаза. — Как он пролез сюда вообще? — На выходных двери на крышу не закрывают, наверное и охранник пропустил, он же спит все время. — Аня поглаживает котенка за ушком, садится возле макулатуры. Даня — рядом с ней, чешет создание по тонкой шее, улыбается. — И ещё… Насчёт твоих слов. Спасибо, правда. Ты же знаешь, я не умею их подбирать, а ты умеешь, и мне всегда от них так легко становится, и вообще… — Не за что. И умеешь. — он смущённо подмигивает Ане, она какое-то время медлит, слегка втянув в себя плечи, а потом обхватывает спину Дани свободной рукой, впервые ощущая себя к нему так близко. Губами упирается куда-то в грудь, ощущает разницу в росте: приятно все это, безусловно, но страшно капец, Аня даже лишний раз подышать в изгиб шеи боится, но оторваться не в силах. Она легонько водит ладонью по спине Дани, только чувствуя, что он обнимает ее в ответ, но двумя руками, а между ними остаётся зажатый котёнок: этот момент хочется запечатлеть в памяти надолго, как и ощущение полной свободы, выхода из границ, которые находятся в голове, уюта и тепла. И вовсе не хотелось верить, что стемнеет, окна многоэтажек загорятся оранжевым светом, и этот день подойдёт к концу. Иногда хотелось, чтобы эта родная, школьная рутина, в которой Аню, как обычно, зовут на все олимпиады, а потом она бежит помогать Дане и спасать его от разоренного директора длилась вечно. Это их жизнь, и их юность.