Единство и борьба противоположностей

Утром, в промежутке между «К черту этот поганый университет» и «Можно заказать такси до Пусанского Национального?», Пак Чимин на полном серьезе вступил в ожесточенную полемику с роботом-пылесосом. С той же вероятностью, с какой это мог быть первый симптом шизофренического спектра, это, несомненно, был нервный срыв на почве ревности. Его можно понять: все в жизни идет по нецензурным половым, а тут еще этот механический сплющенный шар не убирается как то было сердечно заявлено в рекламе. Лишь ползает и сосет, как умалишенный, разбросанные по квартире шнуры, провода, изредка: волосы Пак Чимина и Чон Чонгука — одинаково тонкие, волнистые, как мерный прибой, каштановые… И один. Один партизанский, злосчастный волос, выуженный Паком накануне — светлый, как солнце в зените, и безжалостно прямой. Чимин крутил этот грубый и неимоверно отвратительный волос в руках, безуспешно себя успокаивая. Казалось, ещё немного — и он его оближет в попытке по вкусу определить хозяина. Он точно знал, что волос не принадлежит другу Чонгука, Чон Хосоку, только вчера размахивавшему своей зарево-красной макушкой. То не мог быть и друг Чимина, Ким Тэхен, по причине того, что, будучи почитателем «Высокой моды», он ни в коем случае (исключительно под угрозой уничтожения его ювелирной коллекции «Chopard») не мог согласиться выкраситься в столь безвкусный оттенок. Так как коллекция была цела, по-прежнему оставалась предметом гордости хозяина и предлогом выхода того в свет, кандидатура Ким Тэхен отклонялась. Брат друга и начальник Чона, Ким Сокджин, относился к людям умеренным, а умеренные люди умеренно учатся в школе, поступают по стопам родителей, руководствуются советами близких знакомых, женятся к двадцати пяти годам, умеренно выпивают по выходным и никогда не позволяют себе выкуривать более трёх сигарет в день. Будучи самым умеренным из самых умеренных людей, Ким Сокджин не рассматривался тоже. Осмотрев оставленный Чонгуком беспорядок на кухне, Чимин с очередным наплывом отвращения поглядел на робот-пылесос, который до некоторого времени они ласково звали Дарси. Это выражение придавало его лицу дурной вид, который так не нравился родителям Чонгука. Собственным родителям он, стоит подметить, не нравился тоже, но, опуская без устали поднимающуюся к носу верхнюю губу, Чимин ничего не мог с собой поделать. На столе, среди грязной посуды лежали черновики последнего рассказа, над которым работал Чон, сопротивляясь творческому застою. Под слоем смятых, скомканных, сжатых и просто изуродованных листов лежал и носовой платок Сокджина. «Два старомодных пердуна» — подумал Чимин и вышел прочь к заждавшемуся его дурной персоны такси. Водитель долго рассматривал Чимина в зеркале заднего вида, словно визуально пальпируя его на предмет диалога. Не окажись это чрезмерно бестактным, Пак бы непременно притворился спящим, если не временно впавшим в состоянии летаргии. Медленно затормозив в образовавшейся пробке, мужчина все же принялся рассказывать пассажиру об особенностях работы в таксопарке «Сивола» так, будто тот его об этом просил. Бессильно откинувшись в кресле, Чимин до жжения на дне легких набрал затхлого нагретого воздуха, свойственного не только автомобилям таксопарка Сивола, но и любой старой модели любой марки до ужаса прогретой на сентябрьском солнце. На спинке пассажирского сиденья, напрашиваясь Чимину на глаза, висела реклама со слоганом: «Не изменяй своему комфорту». Не мог ведь, в самом деле, Чон Чонгук ему изменить? Утром они распрощались достаточно сухо. Позабыв о наличии у себя характера, Чимин не стал заводить разговор о пылесборнике Дарси. Не отрываясь от подушки, он бросил безжизненное: «До встречи», а Чонгук даже, кажется, не заметив, насколько эта фраза разнилась с привычными прощальными поцелуями, собрался и вышел, брякнув напоследок ключами. Звук побился о стены их квартиры, как шарик для игры в пинбол, и упал в дрейны Чиминовых ушей. Тоже своего рода «Страйк!». Только провальный. Чимин вдруг ощутил себя старым испорченным продуктом на дальней полке холодильника, захотелось то ли резким движением руки открыть дверцу автомобиля и выкинуться на дорогу, то ли отмыться. Но автомобиль стоял, а душ был принят, по меньшей мере, четыре раза перед ссорой с пылесосом. Если бы только не этот пылесос, забывая о мусоре, засасывающий прочие тому ненужные… (или все же нужные? Чонгуку, вероятно очень) предметы. По телу пробежала противная дрожь. — Приехали, — уже гаркнул водитель, не найдя в лице Чимина собеседника.

***

Университет всем своим видом соответствовал нежеланию Чимина тот посещать. Хотя Чонгук был далёк от студенческой жизни уже как второй год и выказывал признаки вполне типичного офисного планктона, взгляд Пака невольно цеплялся за каждую обесцвеченную голову. Каким он был, этот его типичный-нетипичный? Днём ранее Чимин бы только и ответил, что самый-самый: учтивый, нежный, совестливый, упрямый — с непобедимой привычкой ходить по квартире без тапочек и оставлять наушники то в машине, то в кафе на цокольном этаже их жилого комплекса. Чонгук был одним из тех парней, кто никогда не соглашается и не признаёт своего превосходства, но нисколько в нем не сомневается. Он сажал желудок пирожками с фасолью и энергетическими напитками, а свой голос и чужой слух — эстрадным шансоном. Сейчас же Чимин искренне ненавидел пирожки, энергетики, аммиачную краску и всю музыку мира. Магистранты, вяло перешептываясь, стягивались в аудиторию, как волосы в тугой пучок. Впрочем, о волосах Чимину хотелось думать в последнюю очередь. Если Чонгук его больше не любит, то обязан был ему непременно рассказать. Вероятно, присущая Чону жалостливость останавливала его от серьезного разговора, во время которых его лицо выглядело как статуя Давида во Флоренции. В остальное же время, что Чимину, к слову, безмерно нравилось, он напоминал молодого зайчонка, который непременно когда-нибудь вырастет в большого зайца. — Единство и борьба противоположностей, — начал преподаватель, не утруждаясь убедиться: приготовились ли студенты к лекции. На его голове расположилась белая беспорядочная вата, а по лбу уже медленно расползались старческие пятна. — Если говорить простыми словами, а мы, как вы помните, все к этому стремимся, каждое явление в мире подвержено бесконечному развитию. Все они так или иначе зависят друг от друга, но не нарушают чужой смысл. Я понятно излагаю мысль или кто-то все ещё не улавливает? — По залу побежали вялые отнекивания. И белёсые глазки профессора уткнулись в лежавший перед ним учебник. — Характеристика всякого объекта, как подчинённого закону единства и борьбы противоположностей, указывает на источник всеобщего движения и развития не в метафизических или сверхъестественных силах, а в самом объекте, в его самодвижении и развитии. Чимина с Чонгуком познакомил Юнг. Разумеется, многое бы стало куда более простым и понятным, окажись Карл Густав Юнг его близким другом, но дела обстояли иначе. Чимин нуждался в издании «Нераскрытая самость», Ким Тэхен нуждался в поводе перекинуться милостями с Чон Хосоком, Хосок ни в чем не нуждался, но, как ни странно, среди круга близких знакомых имел немногословного Чон Чонгука, перелистывающего и познающего на досуге самость. Наверное, психология — уставшая мама литературы и философии. Когда Чимин его увидел, то готов поклясться, услышал в голове мелодию саксофона; ту самую, что появляется в момент сиюминутной влюблённости и культового «You had me at hello» из Джерри Магуайера. — Эта книга мне нужна потом, в ней я оставил заметки, — тихо произнес Чонгук, тогда, целых три года назад. — Можешь читать, если очень захочется, можешь не читать, если не захочется, но, главное, не стирай… пожалуйста. Дрожь в теле повторилась. — В целом, суть единства и борьбы противоположностей состоит в том, что существующие вне друг друга полюсы или крайности, такие, как, например, левое и правое, хорошее и плохое, плюс и минус, северный и южный полюсы и тому подобные… — запыхавшись, старик сделал глубокий вдох. — Эти полюсы в равной мере несовместимы и исключают один другой, отталкиваясь, и одновременно нераздельны, взаимно предполагая существование другого. Чимин — прожжённый грубиян, а Чонгук — скромный борец за чистые идеалы. Они друг другу не подходят. Даже сама идея отношений напоминала Чимину игру в пинбол. Сам по себе аппарат — крайне мудреная конструкция с более, чем тремя тысячами деталей, а Чимин, вцепившись в корпус машины, пытался как можно дольше удержать шарик на поле, манипулируя всего лишь двумя крохотными лапками — флипперами. Непутевый шарик только и делал, что бился о бамперы и в бешеном вихре носился по полю. Чонгук в пинбол не играл. — Ребята, ребята, с каждым годом техника становится изысканнее и умней, а мы… наоборот, — раздосадовано качал головой преподаватель, снимая очки. Он убрал их в нагрудный карман и, уже когда аудитория опустела, остановил Чимина в дверях. — Чимин-щи, вы определились с темой? Или пойдём на отчисление? — Отличный вопрос, профессор Чхве, отличный-отличный вопрос, — увиливал Пак, вышагивая задом из лекционной. — Разве что вы напишите увольнительное вслед за мной. — Ступайте. — От него отмахнулись. — Чтобы глаза мои вас не видели. В промежутках между «Я больше не вернусь в этот университет» и «Когда у нас следующая пара по философии?» Чимин получил сообщение от Чонгука. Мобильник то ли звякнул, то ли пискнул, утонув на дне рюкзака. Чон напомнил об ожидающих их к вечеру Тэхене и Хосоке, которые ищут встречи друг с другом через своих друзей. Явно страшась признаться в чувствах, двое будут неуместно смущаться и в попытке вызвать в другом смех ещё более неуместно шутить. С чем это стеснение было связано ни Тэхен, ни Хосок не знали.

***

Посуда звенела, смех разносился по залу. Кафе, мечтавшее вырасти в значительный ресторан, сегодня был полон желающих отдохнуть людей: умеренных и неумеренных. Чимин, определенно, относил себя ко вторым с момента нахождения волоса. Он бегал глазами по прейскуранту, нисколечко не вникая в его содержание. Очень хотелось все бросить, желательно демонстративно и, придерживаясь повышенной аффектации, уйти. Только… что Чонгук, что Тэхен, что Хосок не давали ему повода. — Как твоя дипломная работа, Чимин? — поинтересовался друг, как бы из вежливости. Ким Тэхен, своими излюбленными кольцами «Chopard» привлекая внимание к длинным пальцам, поддерживал ими двадцати двух летнюю голову. Темная челка была зачесана за уши, что непривычно открывало вид на высокий лоб, а неожиданно прикрывая все возможные части туловища, по коже, плотно прилипая, тянулась серая водолазка. Завяжи ему на голове платок — вылитая наложница арабского шейха. Чон Хосок же прятал узкий лоб своей чрезмерно яркой копной завитых волос, а глаза — солнцезащитными очками в черепаховой оправе, совершенно не подходящими ему в полумраке заведения. Даже Чонгук, вышедший получасом ранее с работы, выглядел небрежно-безупречно. Под костюмом, оголяя шею, расстегнутая рубашка, а рукава чуть закатаны, как если бы он был готов в любую минуту броситься в перестрелку с главарем секретного синдиката. Чимин тут же вспомнил, что сам выглядит совсем не подстать вечеру — на подбородке пробивалась щетина, а на теле слишком пренебрежительно смотрелся свитшот с грубой надписью на иностранном языке. К его же счастью, ни один из присутствующих за столом перевода не знал. — Чимин? — его вернули в реальность. — Никак. — Какую тему выбрал? — тут же поинтересовался Хосок, на самом деле поддерживая в разговоре Тэхена. Чонгук молча печатал что-то в заметках, бесстрастно удалял, а затем печатал снова, лишая себя удовольствия участвовать в их диалоге. «Никакую» хотелось ответить Чимину, но он передумал. — Сегодня мы изучали, — Пак повел рукой в воздухе, словно отмахиваясь от наваждения, — если так можно сказать, тему диалектики, и говорили о единстве, — на этом слове он снова посмотрел на Чонгука, тот уже активно, без тени творческого кризиса, писал кому-то сообщение, — и борьбе, — голос и то высокий по природе, совсем упрятался за звуками остальных посетителей. — Я новым шампунем начал пользоваться, — Хосок схватился за собственную прядь на лбу и потянул сам себя, словно за поводья, к Тэхену. — Не хочешь понюхать? Странненький запах, не находишь? Тэхен нагнулся и, понюхав, согласился. Очевидно, новый шампунь Хосока был важнее дипломной работы, которая душила Пака уж не первый месяц. Чонгук подозвал официантку, их обслужили. Девушка безотрывно смотрела в свой блокнотик, наверное, изнутри млея перед их столиком, как это бывало каждый раз, стоило им выйти с Тэхеном. Еда, недолго сопротивляясь, оказалась съедена — всякая, за исключением паренного судака с бурым рисом. Отчасти оттого, что бурый рис — опрометчивый выбор; отчасти оттого, что у Чимина совсем не было аппетита. Разговор клеился не особо: небольшие темы рождались и так же скоропостижно умирали. Каждый в их небольшой компании знал, что Чонгук мог и был не в настроении из-за писательского кризиса, Хосок — из-за отношений с отцом, Тэхен — увольнения из журнала, которое не обошлось без локального скандала, а Чимин… Чимин, казалось, был не в настроении всегда. — Чонгук, у тебя что? — дал последний шанс вечеру Хосок. — Порадуй нас чём-нибудь. — Хорошо… — лицо Чона на секунду озарилось воодушевлением — вот-вот напишет шедевр и возьмет Пулитцеровскую премию. — Недавно я познакомился с Танакой Одзуру. — Да ла-адно, — со знанием дела потянул Тэхен, ловя губами трубочку своего разноцветного коктейля. — Как? Чимин вопросительно смотрел на парня, незнакомое имя в интонации которого прямо искрилось. На шее алело красное пятно, оставленное Паком несколько дней назад, но теперь он будто бы не был в этом уверен. — Я отправил ему письмо на почту, — Чон скромно сложил надвое салфетку и убрал ту под тарелку. — Несколько предложений… может, чуть больше. Несколько страниц о новом романе. — Кто это? — Вырвалось изо рта самовольно и в очередной раз грубо. — Как, кто? — шепотом спросил Тэхен и Паку сделалось неприятно. — Чимин… — Почему вы так спрашиваете, словно не знать его — верх невежества? — Чимин оглядел присутствующих, стараясь не повышать температуру своего тона, но хладнокровие медленно сменялось, нагреваясь, на ярость. — Не знаю я вашего Одзуру, и что с того? — Он очень громкий писатель в Японии сейчас, — внёс ясность Хосок, тоже откуда-то знавший о горе-творце восходящего солнца. Человек ни разу не взявший в руки книгу. Это замечание Пак решил опустить, но поднял иное: — Не Мураками же, ей богу. — Да, но все же, — пролепетал Тэхен, словно ему было за Чимина стыдно. Чонгук писал, сколько Чимин его помнит — в заметках телефона, на салфетках, на полях тетрадей, на пустых страницах книг; даже на корешках, если мысль особо сильно вонзалась в голову, но они никогда не выходили за пределы его социальных сетей. Когда у него получалось писать; в те редкие, но продолжительные периоды вдохновения Чонгук был чертовски хорош, что на работе, что в быту и даже в постели. Но это, казалось, было так давно. В кризис он становился нелюдимым и до ужасного холодным к внешним воздействиям, и потому трудно было понять: он думает над новой главой или ненавидит, проклиная, весь мир. — Здорово, — произнёс Чимин; он относил к «здоровским» вещам всё ему не особо приятное. — Подожди, — обратился он к Чону, — откуда ты знаешь японский? — Это он знает корейский, — внёс ясность Чон. В голове бешено зазвучал аппарат для пинбола, завертелась безвкусная песня… столь далекая от игры на саксофоне. — Здорово. — Он ответил сразу же, — продолжил Чонгук. — Сказал, что понравилась рецензия, и она в праве стать своеобразным рассказом, — он впервые за вечер посмотрел Чимину прямо в глаза. — Считает, что у меня может что-то получиться. Чонгук посмотрел на Чимина так, как если бы Пак был главным противником его творчества. Он ведь не был, лишь совсем немного снисходительно относясь к чужим работам. Этот взгляд совсем Чимина раздавил. Теперь хотелось тихо свернуться клубочком, даже при желании обняв робот пылесос, и серьезно прореветься. Даже если плакать — не его сильная сторона.

***

В автомобиле по пути домой он провожал проезжавшие мимо автобусы — те тоже тянулись в свой парк, где будут отдыхать до наступления нового дня. Вспомнив о связи своего сотового с бескрайним интернетом, Чимин изуродовал поисковую строку именем этого мерзавца-писаки. Чонгук заворачивал на их улицу, пока страница медленно прогружалась. Бе-ло-бры-сый. В самом безвкусном смысле. Белобрысый до ужаса; широкие, выделяющие японцев среди азиатов, глаза полные хитрого блеска смотрели на Пака с экрана, а острые уголки фарфоровой улыбки звали его, по меньшей мере, на спарринг за Чон Чонгука. И самое ужасное: «Танака Одузуру посетил Пусан в рамках издательства романа «Эмоции полярны» на корейском языке». Телефон чуть не выпрыгнул из хватки. Чимин щелчком порешил своего оппонента, и по бешеному сердцу понял, что действительно стал бы за Чонгука драться. Даже нет. Сражаться. В любом случае, терять ему уже было нечего: достоинство он своё похоронил, образование более ни к чему, лицо его, судя по всему, уже не столь хорошенькое, раз уступает самозванцу с экрана, да и в писатели он не годится. Стоило, вот как пить дать, поступать на филологический… Но ему ведь нравится философия, она — одна из немногих учений, где все начинается с непосильно трудного, а заканчивается до смешного очевидным, а Чимин по природе своей — наблюдатель. В этом они с Чонгуком были похожи; единственная, если так угодно, их точка соприкосновения. Только Пак не умел и откровенно плохо разбирался в орфографии и пунктуации, прослушивая труды философов прошлого в аудиоформате, а Чонгук не переваривал чужие категоричные домыслы, исколотую историю и грубые факты. — И давно вы с ним общаетесь? — С кем? — Чонгук то ли знал, что Чимин догадался, то ли очень на то надеялся. — Не притворяйся, нашёлся великий-глухой-немой-слепой. С Тасакой твоим. — Танакой, — подправил его Чонгук, притворяясь, будто верил в то, что Чимин всего лишь ошибся. — И нет. Перекинулись несколькими сообщениями. — Он красивый, — сказал Чимин, легонечко Чона провоцируя, но тот оставался спокоен. Он, то и дело посматривавший в зеркало заднего вида тоже казался Чимину в уникальном смысле красивым, даже особенно красивым. Было что-то крайне эгоистичное в его вспыхнувшем восхищении человеком, которого вот-вот по собственной неосмотрительности мог потерять. — Да, наверное, — лишь произнёс тот, заглушая мотор.

***

В квартире Чимин умылся, совсем не понимая зачем, нанёс себе несколько прохладных пощёчин и прошёл в гостиную. С дивана открывался вид на входную дверь, подле которой Чонгук каждый вечер чистил свои ботинки и отпаривал костюм. — Он приезжал на выпуск его романа на корейском языке, — как будто невзначай подал голос Чимин спустя полчаса безмолвия. Чонгук замер, обдумывая сказанное, а затем принялся расшнуровывать туфлю: — К чему ты клонишь? — Ты был там? Они друг на друга не смотрели, отдаленные на пять метров. Глаза Чона приклеились к обуви, а Чимина куда угодно — лишь бы не в сторону двери. — Возможно. Страйк! Его Чонгук не мог найти успокоение в другом человеке. Не мог ведь? Чимин рассматривал эту фигуру, привычно склонившуюся над обувью — семейная привычка, и взгляд медленно приземлился к собственным побитым жизнью кроссовкам, на которых очень трудно было разглядеть следы аккуратности. Чимин его что, не достоин? — И что же, вы выпили по бокальчику красного полусладкого, и ты слушал, как он восхищается твоим слогом? — притворялся он, что ничего (вот ничегошеньки) не знает. — Мы не пили, но слышать это было приятно, не спорю, — почти издевательски проговаривал Чонгук. — Слушай, — он вдруг повысил голос на несколько полутонов выше обычного. Рука с пропитанной гуталином губкой оторвалась от лакировоной поверхности туфли. — Может, мне бы не пришлось доходить до подобного, проявляй ты больше интереса к моим работам? Сколько раз я просил тебя прочесть хоть одну из них? Чимин подтянул к груди ноги и, насколько то позволяла ткань, спрятал их в свитшот. Хотелось уменьшиться. Философия — наука мудрецов, а он еще такой глупый-глупый. Сейчас он ещё и жалкий. — Мы ведь нередко их обсуждаем, — начал Чимин, невольно надувая губы. — Я знаю сюжет и не сомневаюсь в том, что у тебя неплохо… отлично получается, — он браво держался, надеясь, что этот диалог никогда не закончится. Или закончится, как в самых безнадёжных романах, тем, что проснётся, и весь этот день окажется не более, чем сном. — Суть писательства не в этом, — Чонгук резким движением подключил отпариватель, тот бестактно зашумел. Чимин вжался в себя ещё сильнее. — Мне не нужно, чтобы ты восхищался сюжетом. Такое может придумать и бездомный, за несколько вон готовый выплясывать на публику малогабаритным театром. Я говорю о форме, понимаешь? Форма! Да ничего ты не понимаешь. Только штаны просиживаешь на своей хваленной магистратуре. — Я что, дрочу прям на свое образование? Господи, смотрите все, я получаю очередную степень по философии. Между прочим, по твоей инициативе… И что это теперь значит? — Мысли бегали бесконтрольно. — Ты готов отдаться кому угодно за свою форму? — Я же говорю, нихера не понимает, — заговорил Чонгук о Чимине уже в иной манере повествования, как он делал всякий раз, чтобы подчеркнуть свое оскорбление и нежелание поддерживать разговор. Чимин тут же успокоился, как выключенный аппарат, и на секунду задумался: есть ли в нем те качества, которые Чонгук когда-либо подмечал с особой любовью. Были ведь, когда тот писал ему от руки письма с признаниями. Сейчас несколько из сохранившихся рукописей оставались на дне рабочего стола никем ни разу не перечитанные. Он хотел просить прощения за своё пренебрежение, но просить прощение у изменщика казалось его уже не достойным. Теперь он с полной уверенностью знает, о чем будет писать свою дипломную, и какие горести он приложит к практике. Чонгук с Танакой будут хорошо смотреться вместе: совместно, как наркоманы, ловить кризисы и приступы вдохновения, выкрикивая заумные литературные термины во время секса. Вероятно, каждый человек, особенно склонный принимать любовь, нежели ее отдавать, должен пройти через расставание. Вероятно, каждый должен когда-нибудь пройти через расставание, чтобы вырасти над собой. — Это всё? — спросил он, того совсем не желая. Дарси катался по коридору, тихо шумя. — Да. — В горле застрял исполинский пинбольный мяч. — Я устал порядком от необоснованной ссоры, — произнёс Чонгук, говоря совсем о других вещах… ему просто не выгодно бросать Чимина ради известного и желанного молодого человека, который сейчас активно покорял мир со своей дурацкой книжонкой. — Необоснованной? Ты переписываешься со всякими извращенцами словомордниками, — Пак взял паузу, понимая, что такого слова нет. Это ещё сильнее загнало его в краску, — черти бы их драли, переписываешься и, — голос дернулся, как лопнувшая струна, и дальше не пошёл. Пылесос остановился, глупо замерев посреди дороги. Все звуки в квартире, если не во всем жилом комплексе, уступили место плаксивому сопению Чимина. — Ты чего? — Чонгук окончательно опустил на пол и туфлю, и губку. Интонация его звучала уже привычно спокойно, но и неожиданно испугано. — Плакать собираешься? Из-за нескольких сообщений? Не только из-за сообщений. В этой объемной кофте, которую принято звать худи, Чонгук выглядел… обнимательно. Не стоило Чимину находить этот несчастный волос. Он готов в неведении любить Чонгука и дальше. Готов, честное слово. Ему жизненно необходимо выбить мэтч в этой игре. — Если бы у меня была возможность все вернуть, — начал он вслепую, — я бы ни разу не позволил к тебе относиться с пренебрежением. Честно-честно. Я готов… готов отдать свои диски с записями и продать наш робот-пылесос, — Чимин замолк, на секунду задумавшись. Чонгук внимательно слушал, не желая прерывать посвящённый ему душещипательный монолог. — Нет, отдать даром, нуждающимся. Я бы прочёл все твои работы, ради формы. — Он настолько смирился с тем, что Чонгук принадлежит ему, как любой партнёр принадлежит второму, что и позабыл каково это — поражаться его уникальностью. — Все прочёл бы? — спросил тот, как будто без интереса, но руки уже явно не понимали, что делали и зачем сжимают баночку с кремом. — Все до единой. Читал бы по пути в университет и домой, на занятиях. Вышел бы во время презентации своей дипломной работы, вывел их на полный экран и сказал бы гордо: «Смотрите, что мой парень написал, так никто не умеет». — Он действительно впервые надеялся на чудо, никогда не имея такой привычки. — Только скажи, что это не все. Из коридора донёсся дребезжащий дверной звонок. Чонгук поднялся и открыл дверь, перекрывая всем собой их незваного гостя, чья белобрысая голова ввела Чимина в состояние уже не летаргии, а комы. Зря он так распинался. Всё! Всё, ещё немного и — Танака набросится на шею Чонгука, уставший после перелёта из Осаки, Киото или ещё откуда-то с аналогичным названием суши. Шепнёт что-то нежное, до ужасного интимное своим акцентом, который Чон, без сомнений, находит привлекательным, и оставит мокрый поцелуй на шее. Вот уже его раздорно-желтая голова мелькает за чужим туловищем, падает на широкую Чонову грудь… И разрывается ревом Ким Сокджина: — Минджэ, она мне изменяет! — Что? С чего ты так решил? — в край удивленно спросил Чонгук, заботливо обхватывая своего друга-начальника за плечи. Сокджин снова громко и протяжно, как раненный в лесу зверь, завыл: — Ее видели с другим мужчиной. Чонгук, что мне делать? У вас есть виски? Что угодно, хоть формидрон, я на все готов. А лучше сразу, — Сокджин вздымал к потолку руки, — этиловый спирт. — Тише, тише, — успокаивал Чонгук Сокджина, помогая тому опустить руки. — Чего вы все плачете? Осеннее обострение, что ли? Одного успокаивай, второго. Проходи на кухню, сейчас все решим. Сокджин оторвался от Чонгука, оставляя беспорядочные мокрые пятна на серой ткани и проковылял по коридору на кухню. Не замечая удивленного лица Чимина или, пожалуй, приняв его как реакцию на своё состояние, он бросил горькое «Привет, Чим» и скрылся из виду. Чонгук остановился около Чимина, взглянув на сгорбившуюся фигуру Сокджина, в его взгляде читалось сочувствие: — Ты ведь знаешь, что я люблю тебя. — И то, что осталось несказанным, но понятым Чимином по направлению чужой руки: «Давай у нас никогда так не будет». — Знаешь же? Чимина вдруг отпустило, словно со вчерашнего инцидента он был прибит гвоздями к выброшенной в открытое море дощечке. Он почувствовал, как горло наконец расковывает, а стоявший в нем ком тает под тёплым взглядом Чона. На выдохе вышла игра саксофона: — You had me at hello. — Что? — Чонгук смущенно заулыбался, словно долго не мог сдерживаться. — Ты ведь знаешь, что я не бу-бу по-английски. Несомненно, эти двое безумно разные. Но, как север не может существовать без юга, ночь без дня, а плюс без минуса, так и они: совсем не смогут друг без друга. Будь они двумя южными или двумя северными полюсами, то больше трёх лет вряд ли бы протянули; Чимин бы не зачитывался заметками Чонгука в «Самости», безбожно забывая о докладе и Юнге, а Чонгук бы не сидел с Чимином за подготовкой к магистратуре до четырех утра, когда к семи ему уже на работу. Несомненно, и без расставания зайчик когда-нибудь вырастет в большого и серьезного зайца, а Чимин, стоит надеяться, вырастет просто. — Если ты когда-нибудь меня разлюбишь, — попросил Чон, беря Чимина за руку, — скажи сразу, договорились? Я не хочу обесцвечиваться и выкрашиваться во всякие пошлые цвета. — Я все слышу! — орал Сокджин с кухни. Чонгук, ни черта не зная о волосе, тоже думал, что его разлюбили, ведь Чимин не только его не поддерживал, но ещё и видел его поиски признания в глазах единомышленников — презренными. Всему виной великий дуэт: невнимательность и недопонимание… и, может, совсем немного — бесконечно беспомощный Дарси. Хотя, нет… Он — герой этого дня. Пак подобрал ему британское имя именно оттого, что хотел звать так Чонгука, но ему запрещали. Разумеется, он не Елизабет Беннет (даже, скорее, Бриджит Джонс), но Чонгук был по-праву его единственным Дарси. Чимин стоял в коридоре небольшой, но уютной квартиры, напротив любимого человека с пятнами гуталина на руках и немножечко — на левой щеке. Сложно было представить того, кого он мог бы полюбить сильнее. В стену за ним бился Дарси, выкрикивая «Ошибка-ошибка» и «Передвиньте устройство», а на душе стало многим спокойнее. — Ты снова забыл тапочки, — Чимин указал на чужие босые ноги. — Надень их, пожалуйста. Может, не настолько он и обречён в роли философа? В конце концов, шарлатаны востребованы повсеместно и отлично сходят за своих. Может, этот оттенок не столь безвкусный; Танака Одзуру не такой уж и мерзавец, а эмоции, действительно, полярны. Может, как и внезапные драмы, чудеса все же случаются?