Наветы

Мужики ругаются крепко, мнутся неловко. Бабы причитают и крестятся. Аглая смотрит за этим с недоброй усмешкой, льет отвар в ступку, смешивает с потолченым чертополохом. Сожгут или с вилами придут, гадает. Ей это не страшно, одна забава. Зато теперь есть дитятко, ее кровушка родная, ее творение. Деревенские шепчутся и сторонятся, но к кому, как ни к знахарке, идти, ежели помирать раньше срока или нечисть какая измучила. Аглая улыбается как скалится — их утлая церквушка не спасет в этой глуши, сюда их бог не придет помочь. Да и сомневается она, что существует вообще, этот их бог, но, чем черт не шутит. А черт шутит многим. Уж она то знает. Бабы шепчутся — дурная девка, простоволосая, ведьма, поди ж ты знай. С диаволом екшается, от него и нагуляла дите. Аглая посмеивается так, что мороз по коже: бабы зло зыркают, сплевывают и опять креститься. А про себя то все боятся что от их мужиков нагуляла, что чьего-то муженька увела. Но Аглае ни к чему это, тут молва не ошибается: люди хилые да сирые, что с них взять. Ей их дети ни к чему. Мальчик спит в люле под потолком, играют ему ветры лесные на костях птичьих и камнях дорогих. И снится ему лес да деревня, мир живой и вывернутый, как покрывало, наизнанку. Долго ему спать, но и Аглае торопиться некуда. Она давно скитается, людей помнит еще тех, которые из леса не вышли. И прошлое селение, что тут закладывали, знала, и прежде что было. С самого первого, которое подаль от ее кургана устроили. Приходили одни северяне селиться и войной отбирать, приходили другие, вот, тепереча, южане пришли, со своей новой верой. Но и они уйдут. Все уйдет, один лес останется, да Аглая. Она ткет из волос и травы мятой покрывало сыночке и ворожит ему сон, в котором мир весь его, и весь податлив, как глина. Спит дитя. И снится ему огонь.