Искупление

      — Лиам! — Селена оборачивается удивлённо, видя того, кого не ожидала увидеть здесь.       В его глазах — синева неба. Он рядом с нею — до конца, до последнего мгновения, её верный белокурый ангел.       У Селены в глазах — огонь, и сама собою она напоминает пламя. Впервые за всю свою жизнь, впрочем, не сжигать — согревать — этим пламенем хочет.       Хочет — потому и смотрит в глаза цвета неба долго, неотрывно, так, будто бы видит в них последнюю свою надежду на спасение, когда пламя её отражается в его свете.       Лиам. Его имя произносит зачем-то про себя сотни, тысячи раз. Такое же светом пронизанное, как он сам. Прекрасное. Такое… Любимое.       А потом раздается где-то близко-близко отвратительный смех Таролога.       Он, бестелесный, состоящий будто из тьмы, смотрит алыми огнями безгранных глаз из-под фиолетовой ткани.       — Ты не смогла пройти путь своего искупления. Не простила — ни других, ни себя. И всё же я дам тебе вернуться домой, Селена, — произносит насмешливо почему-то. — Вот только сможешь ли ты принять ту цену, которой прошу я?..       Сам дьявол — в этих алых огнях. Совсем не похожи они на её пламя — точно пламени адского всполохи.       И Селена встаёт перед ним. Смотрит в эти кусочки ада.       — Какую цену? — вопрошает уверенно. Лиам, что стоит чуть позади, лишь сильнее сжимает её пальцы своими. «Не хочу отпускать», — будто говорит этим, неясно, неосознанно.       А Таролог усмехается вновь: наслаждается, забавляется, видно.       — Этот мальчишка, — приближается к Лиаму резко, — пренебрёг мной однажды. А я, как видишь, не имею силы отомстить ему.       Селена хмурится. Понимает.       — Зато имеешь — ты, — кивает на неё Таролог. — Он ведь покорен тебе точно агнец. Станет ли вырываться, если ударишь его?.. Согласится ли умереть, если станет тебе то освобождением?       И непонятно, к кому обращается теперь — к нему или к ней.       А Лиам выходит вперёд вдруг с внезапной решимостью. Смотрит — в точности как она — в адом пылающие глаза.       — Лиам!.. — не успевает произнести она, пытается удержать.       — Если этого хочешь ты… — говорит тот. — Я согласен. Ради Лилит — согласен на всё.       — Лиам, нет!.. — возражает Селена; подходит ближе, тянет к себе.       Теперь она уже отпускать не хочет.       Так явственно чувствует вдруг: если отпустит — то навсегда.       — Лилит! — Он оборачивается к ней; вновь взор цвета неба с её сталкивается. — Ты ведь так хотела…       — Не так, — обрывает его она: чуть грубее, резче, чем, пожалуй, уместно было бы. Слёзы сами собою льются из глаз. — Не без тебя! Нет… Я не переживу ещё раз…       — Селена, — снова Таролог произносит её имя. Равнодушно. Насмешливо. — Таков твой единственный шанс. Моё единственное условие, — медлит, лишь после озвучивая очевидное. — Убей его.       «В конце концов, этот мир всё равно нереален», — мелькает в мыслях, не рассеивая, впрочем, сомнений. Таролог взмахивает полами мантии — точно сам собою в руке её возникает клинок.       А она, Селена, вновь глядит в цвета неба глаза.       Глядит — подходит ещё на шаг, прежде отдалившись.       И не может. Как бы ни хотела, как бы ни желала закончить свои мучения, как бы ни жаждала вернуться наконец — не может.       Лиам стоит перед нею — не закрывается, не защищается. Селена не сомневается: если ударит — не отстранится, не станет и пытаться.       Потому что любит. Его чувства кристально ясны, намерения — светлы, искренни.       Ради неё Лиам — её милый Лиам, самый нежный, самый прекрасный, любимый и любящий, — и вправду готов на всё.       Вот только она — даже ради себя — не готова на это.       Будь перед нею кто угодно другой — Берт, Роб, Мэри, — не было бы у неё колебаний. Этот мир пытался сломить её, но лишь сделал жёстче. Если бы не осталось выбора, если бы только так смогла бы она завершить всё — она бы решилась.       Вот только тот, кто стоит перед нею сейчас, давно стал единственным существования смыслом.       Единственным светлым чувством, что в сердце её осталось, обязана она ему.       И он сейчас прямо, колебания её видя, приближается опять, опять касается её руки своей.       — Моя милая Лилит, — встречаясь взглядом с ней, обращается. — Ты должна сделать это. Я не против. Правда. Я хочу… Хочу, чтобы ты была счастлива. Так обоим нам будет лучше, поверь.       — Счастлива? Без тебя?.. — Пламя души её лишь сильней разгорается, а сама она не может сдерживать чувств порыв. — Не нужно мне такое счастье!       Лиам лишь улыбается так, как улыбался всегда только ей одной; ни слова больше не говоря, притягивает к себе руку её, сжимающую кинжал.       — Прости меня, Лилит, — бросает вдруг почти шёпотом. Секунда — и, прежде чем успела бы та сделать хоть что-нибудь, резко подаётся вперёд, в своё же тело вонзая клинок.       — Лиам! — только и может воскликнуть она, видя, как алая кровь пропитывает белоснежную ткань рубашки. — Лиам! Нет!..       А он улыбаться продолжает, и не отпускает по-прежнему руку её, и глазами своими небесными смотрит.       — Я люблю тебя, — тихо бросает.       А Селене вдруг вспоминается та случайная клятва их, прошлой ночью произнесённая.       «Я люблю тебя. В каком бы мире мы ни были, что бы ни произошло. Люблю».       И ещё больнее становится на душе. Как же счастливы они были в мгновенья те… Как хотелось бы навсегда ей вернуться домой: не в реальный мир, а туда. К своему милому Лиаму.       К Лиаму — который, близко-близко оказавшись, касается в последнее мгновение её губ своими, и роняет голову ей на плечо, и сжимает крепко-крепко в своих объятиях, обжигая теплом своей крови.       — Лиам! — вскрикивает вновь она.       А тот отпускает её тут же; зажимая ладонью рану на своём теле, оборачивается к Тарологу.       — Ты ведь… исполнишь своё ей обещание? — вопрошает.       Ни капли злобы в тоне его голоса, ни капли ненависти — во взоре. Селене плакать хочется лишь от одного этого осознания.       У Лиама есть все причины ненавидеть Таролога — сейчас отбрасывает он их разом. Сейчас, истекающий кровью, на него лишь, Таролога, может надеяться, к нему обращается с последней своей просьбой.       И всё это — ради неё.       Впервые. Впервые в её жизни кто-то столь очевидно доказывает любовь свою. Сердце своё отдаёт почти в буквальном смысле: во власть её, в жертву ей — своё сердцебиение.       Заслуживает ли она — Селена, Лилит, не так важно, — такого?       Нет, чёрт возьми, нет. Она не заслуживает Лиама. И улыбки его, и взора небесного цвета — не то что жизни.       Принимает решение.       — Не надо! — восклицает она, бросаясь к Тарологу. Та же готовность, то же отчаяние: на всё — ради любви. Любви, которую без ответа оставить не может.       Тот с удивлением переводит на неё адских пламеней взгляд.       — Прошу… Прошу… Можешь забрать мою жизнь, можешь сделать так, чтобы никогда не вернулась я… Но пожалуйста… — И вновь голос срывается на крик. — Пожалуйста, спаси его!       Впервые кого-то так отчаянно просит; впервые не может сдержаться, не скрывает чувств.       Но он сделал для неё многим больше. Он стоит любых жертв, любых унижений, всех криков и слёз.       — Лилит… — обессиленно, едва слышно, но отчего-то так счастливо и вместе с тем обречённо произносит Лиам.       А Таролог усмехается вновь. Чувствует власть свою, очевидно.       — На всё ли ты готова ради него?       — На всё! — Селена не колеблется ни на мгновение.       — Тогда… — выдерживает, будто намеренно, долгую паузу. — Я хочу взамен твою душу.       И вновь без сомнений, подойдя ближе, ему отвечает она — порывисто, коротко, стараясь не встречаться с вновь обращённым к ней непонимающим взором небесных глаз:       — Забирай. — И, точно запоздалым ответом Лиаму, улыбается так, как только ему улыбалась всегда, когда под вскрик его позади тьма накрывает вокруг всё.       Может ли доверять ему, этому дьяволу во плоти?.. Нет, конечно нет, — лишь выбора не имеет иного.       За мгновение до, впрочем, — видит, как где-то там, позади, Таролог, склонившись над Лиамом, выполняет свою часть сделки их.       Невольно — мысленно благодарит.       Исчезая — не знает, что будет с ней дальше.       Знает лишь, что ошибку свою исправить смогла.       Отрицать пусть пыталась так долго, так долго играла с судьбою — согласилась-таки на своё искупление.