И шрамы исчезают.

— Мы пройдем через это вместе, — держа его за руку, говорит Саша, когда шатен, желающий поскорее прочиститься, уже сидит перед унитазом с двумя пальцами, выставленными вперед. Он трясётся , как припадочный, и впервые старается избежать прикосновений. Леша отстраняется сбрасывая ладонь, просит его оставить, кажется, даже выкрикивает пару грубых слов, но с ним этот номер не прокатывает. Саша не двигается с места, и вновь вынуждает его послушать. *** — У тебя все получится, — говорит блондин, когда Леша приходит домой после прогулки и они вместе обедают. На столе — свежие овощи и фрукты. На столе — никаких сладостей и ничего горячего, и Леша точно знает, что все это сделано ради него. Чтобы он не чувствовал, будто ест нечто абсолютно вредное. Чтобы, не чувствовать дискомфорта. Чтобы брюнет не чувствовал впоследствии вины. *** — Ты молодец, — говорит Саша, когда Леша впервые за несколько месяцев позволяет себе съесть половинку шоколадного пудинга. Они в той же кофейне, где однажды сидели зимой, и Леша снова думает о том, будто они вдвоем на каком-то чертовом свидании. Одна мысль об этом заставляет его смущаться, но кажется, из двоих по-настоящему озабочен этим только он.Блондин, расположившийся напротив, выглядит совершенно счастливым, и Леше этого достаточно. *** — Ты невероятный, — говорит Саша как-то совсем невпопад, когда они совершают вечернюю прогулку по парку, где Леша когда-то бегал. Шатен ничего не отвечает, продолжая идти, хотя внутри него происходит целая реакция, подобная химической. Невероятный. Невероятный? Нет. Это определенно не про него. Вопрос о том, к чему блондин это произнес, так и остается невысказанным, и Леше кажется, это даже к лучшему. *** — Ты мне по-прежнему нравишься, — говорит Саша, когда они сидят в его комнате на диване, находясь в критически опасной близости, и смотрят фильм. Леша вздрагивает и вновь молчит, не в силах подобрать правильные слова. Самое большое, что обычно позволяет себе Парадеев — это держать его за руку, но сегодня он впервые за долгое время тянется к брюнету и заключает в объятия. Только вот , как истинный мастер все портить, Леша сразу же спешит вырваться, и это происходит вовсе не потому, что ему неприятен Саша. Это происходит лишь потому, что ему неприятен сам он. *** — Ты чудесно выглядишь, — говорит Саша тихо, осторожно, словно боясь ненароком задеть, когда Леша, как какой-то мазохист, стоит у зеркала и критически, почти с неприязнью разглядывает себя. Саша всегда максимально тактичен и мягок, но его фраза тем не менее звучит слишком болезненно для шатена, и он впервые отвечает ему на подобный комплимент. И, вероятно, отвечает совсем не то, что хотелось бы услышать спустя месяц какой-никакой стабильности. — Нет, я отвратителен. И это именно то, что Леша на самом деле думает. Это то, от чего ему еще не удалось убежать и что сильнее. Потому что восстановление — это дело не одного дня. Потому что, он только начинает свое возвращение к нормальной жизни, а сейчас… Все так же ненавидит себя. *** — Тебе не жарко? — спрашивает Саша, когда брюнет, по традиции отвернувшись, вновь натягивает на себя темную безразмерную толстовку. Они собираются прогуляться до продуктового, и если бы Леше самому это не было нужно, он бы с превеликим удовольствием остался дома — в одиночестве, но с кондиционером. На улице не больше девятнадцати градусов по Фаренгейту , до магазина — пара-тройка кварталов, и у него кружится голова. Конечно, по определенной причине. Любые отношения строятся на доверии, и сейчас шатен кажется себе самым мерзким обманщиком. Вчера он благополучно избавился и от обеда, и от ужина, а сегодня утром сказал, что имел полноценный завтрак. Лжец. Чертов лжец. Почти всю дорогу они молчат. Возможно, дело в ужасном, по мнению Леши, холоде, возможно, во взаимном нежелании, но он не находит это напрягающим. Парадеев знает, что можно спрашивать, а что нельзя, прекрасно понимает, когда следует остановиться, а когда вполне допустимо продолжить, и порой своим молчанием говорит куда больше, чем если бы они вели диалог. Такого друга, как он, можно пожелать каждому. А еще Саша настолько внимательный, что от него не укрывается и то, что у Леши подрагивают пальцы, и то, что он часто-часто моргает, словно не может сфокусироваться на предмете. — Ты точно в порядке? — Совсем вовремя рядом оказывается скамейка, и блондин аккуратно толкает Лешу к ней. Последний судорожно ищет в сумке пол-литровую бутылку и, достав ее, выпивает залпом ровно половину или около того. Становится легче, но не намного. Леша по-прежнему дрожит, и Парадеев уже определенно догадывается, в чем дело. — Ты… снова? — Он подбирает самое нейтральное слово, и Леша понимает, что в очередной раз наделал глупостей и расстроил друга. Лишь отводит взгляд и кивает, и ему врать, стыдно. Правда, он не уверен в том, за что в большей степени: за то, что вновь не ест, или за то, что его, как воришку-дилетанта, ловят почти что с поличным. Саша вздыхает, и можно только представлять, какими словами он мысленно все проклинает. Но, как бы то ни было, говорит, как всегда, нечто совершенно иное и ни разу не носящее обвинительно-отсчитывающей окраски. — Леш, люди — это не вещи, — начинает он. — Вещи можно использовать и носить до тех пор, пока они не придут в негодность, но никак не людей. — Блондин бережно берет Лешу за руку, помогает подняться и, не отпуская, продолжает: — Используй вещи. Люби и береги себя. Не наоборот. И в который раз у Леши в груди разливается странное, успокаивающее тепло, которым хочется поделиться со всеми. И шатен ничуть не стесняясь прохожих, позволяет Саше идти с ним за руку. *** — Что это такое? — выделяя интонацией каждое слово, спрашивает Саша, которого брюнет впервые видит настолько разозленным, почти взбешенным. Он говорит намного громче, чем обычно, а его взгляд сейчас, кажется, способен прожечь целую дыру в бетонной плите. Леша сидит перед ним с закатанными до локтей рукавами и нервно, до крови кусает губы. Он смотрит на Парадеева, а тот — на многочисленные, хотя и неглубокие порезы. Во взгляде брюнета, вероятно, вина, в его, помимо злости — глубочайшее огорчение. Сложно сказать, кто из них со стороны выглядит более несчастным. — Зачем? — Саша недоумевает, и его можно понять. Леша сам не знает, с какой целью занимался этим, и не может найти рационального объяснения. Проверка своего болевого порога, попытка убить себя, желание на мгновение отвлечься от неприятных мыслей, которые с ним почти постоянно? А может, все вместе? Брюнет делает глубокий вдох и опускает, хотя скорее роняет голову. Сейчас ему больше всего хочется одного: чтобы это поскорее кончилось. Саша недвижно сидит перед ним, и тишина, повисшая в воздухе, впервые настолько пугает. Комната становится подобна вакууму, в котором нет ни воздуха, ни звука. До Леши долетает монотонный голос ведущего сводки новостей, визжание гуляющих на улице детей, мяуканье голодной кошки, лай соседской собаки, но все оно происходит где-то там, не здесь. Все то, что происходит вокруг, за пределами этой комнаты, неважно. Ничто не имеет бóльшего значения, чем Парадеев, сидящий перед ним и мучающийся от того, что тот наносит вред себе. Умышленно наносит вред себе. — Тебе..Больно? Леша вздрагивает, когда Парадеев дотрагивается до изрезанного запястья и проводит по самому большому — самому первому — шраму, но не просит прекратить. Он закрывает глаза и, горько усмехнувшись, отвечает вопросом на вопрос: — Что именно? Саше, вероятно, вполне ясно, что тот имеет в виду, поэтому он воздерживается от комментирования. Блондин все так же нежно водит по личным параллельным, и пересекающимся прямым на руках, и каждое его прикосновение отдается приятным покалыванием в самых кончиках пальцев. Теперь Саше, известна еще одна тайна. Теперь в «коконе», где он всегда прятался, проделана огромная дыра, которую уже никак не заделать. Впрочем, оно и не нужно. — Обещай, что больше не будешь резаться, — В голосе Саши больше нет злости, — Пожалуйста? Леша ощущает привычную заботу и обеспокоенность, и понимает, что больше не хочет расстраивать никого. Поднимает голову и быстро, но уверенно кивает. И искренне надеется, что блондин увидит, что он не врет, и не поставит под сомнение обещание. И наконец, кажется, спустя целую вечность, он произносит то, что Леше физически необходимо услышать. — Я тебе верю, — и через секунду дополняет, исправляя себя: — Нет, я верю в тебя.