Холод

Холодно. На улице вовсю цветет весна, но в поместье холодно — словно последние дни, а то и недели здесь не зажигали камины. Дышать тяжело: запах свежей крови перемешивается со смрадом полусгнившей плоти. Роланд краем глаза замечает, как заслоняет лицо платком Жорж. Берта не выдерживает и бросается к ближайшему окну, впуская в царство трупов и смерти такие непривычные сейчас шелест листьев и благоухание цветов. Первые тела охотники обнаруживают еще перед входной дверью: две горничные насажены на вогнанные в землю колья. Обе в разодранных, запачканных грязно-бурым платьях, у обеих древко входит в тело ровно между ногами — человек не смог бы такого сделать; внутренняя сторона бедер, не прикрытая ничем, почернела от высохшей крови. У одной заточенное острие, проломив ребра, выпирает из развороченной груди, у другой — прямо из горла. Полуоторванная голова покачивается на теплом ветру, и в такт ей вторит единственный уцелевший чулок, спущенный почти до самой косточки. Глаза у горничных вырваны, в пустых глазницах белым месивом роятся черви. Охотники быстро окружают поместье, но вампиров куда меньше, чем можно было бы ожидать. — Чудовища, — шепчет Берта, отступая от окна и сжимая копье, и ее лицо белое — то ли от страха, то ли от гнева. — Господи, какие чудовища. Роланд молчит — только очередному вампиру сносит голову с одного удара. Рубиновые капли веером разлетаются по некогда дорогому, а теперь безвозвратно испорченному ковру — в этой комнате, судя по привязанному к люстре трупу, вампиры подвешивали за вывихнутые руки лакеев и распарывали им животы. Скользкое, полусгнившее, полное трупных червей месиво разбросано по полу, Анатоль случайно наступает на то, что когда-то было кольцами кишок, и глухо вскрикивает. Остальные тела, сваленные в одну кучу, Роланд замечает в углу, но не останавливается: достойно похоронить погибших можно будет и позже, когда за их смерть отомстят. Вампиров мало. Слишком мало — и все они оказываются довольно слабыми. Они паникуют, атакуют необдуманно и один за другим гибнут от рук охотников. Такие не смогли бы напасть на дом Гранатумов, понимает Роланд: им не хватило бы ни силы, ни сообразительности, ни наглости замахнуться на подобное. Значит, были другие, те, кто ушел — то ли почувствовав опасность, то ли просто наигравшись вдоволь. От одной мысли об этом в ушах шумит, кровь течет по жилам раскаленным металлом, и сжатый в руках меч с хрустом врезается наискось в грудь очередного вампира, раскалывая ребра на мелкие осколки. Кровь толчками вытекает из раны, вампир пытается исцелить тело нечеловеческой регенерацией и делает еще несколько шагов вперед — а потом все же падает, и Роланд коротким взмахом отрубает ему голову. Они проходят трупы горничных — полностью обнаженные, с бурыми следами между ног, которые могут свидетельствовать лишь об одном. Совсем юные девушки, возможно, и не влюблявшиеся ни разу — у некоторых разорвано зубами горло, у других отгрызена грудь, у одной вывихнута и вывернута нога так, что Берта зеленеет и отворачивается. Они проходят мимо библиотеки, посреди которой к креслу все еще привязаны останки дворецкого или кого-то из старших лакеев — Роланд пытается не всматриваться, но перед глазами все равно стоит вырванная с мясом нижняя челюсть и черные обугленные провалы вместо глаз. Вампиры притащили сюда жаровню, жгли в ней книги и пытали, пытали, пытали… Позже, обещает себе Роланд, все позже, он обязательно вернется, и все убитые и замученные будут похоронены по Закону Божию. Их неизменно сопровождают три вещи: могильный холод каменных стен, вонь, которая, кажется, навеки въелась в каждую поверхность в поместье — и мухи. Они бесконечным черным роем вьются над трупами, их жужжание ввинчивается в уши, и через некоторые комнаты приходится пробегать, прикрыв рукавом рот и глаза, чтобы хоть как-то защититься. Анатоль цедит сквозь зубы чем дальше, тем более злобные проклятья, и у Роланда не получается его винить. Гранатумов они находят одними из последних. Тело графа приковано к креслу, голова расколота почти пополам, мозг вытек вниз, на грудь, расползся темным пятном по коленям, и теперь в щели между костей жужжат вездесущие мухи и извиваются черви. Графиня лежит перед ним лицом вниз, в одной нижней рубашке, задранной выше пояса. На раздутых, синюшных бедрах — такие же бурые пятна, как и у горничных, на руках и обнаженном плече — многочисленные следы укусов. — О Всеотец… — выдыхает Жорж, и голос у него настолько севший и хриплый, что Роланд едва его узнает. Все с самого начала понимают, что это месть, но окончательно осознают это, кажется, только сейчас. Анатоль коротким, почти судорожным жестом крестится и бормочет под нос: «Requiem aeternam…» Берта закрывает на мгновение глаза и до побелевших косточек сжимает кулаки. — Разделитесь и обыщите последние комнаты, — командует Роланд ровным голосом. — Чем быстрее закончим, тем раньше сможем отдать должное погибшим. Он первым выбирает ближайшую дверь, открывает ее и делает шаг в большой полутемный зал. Высокие, почти до самого потолка, окна наполовину завешены местами оборванными портьерами, и солнечный свет словно боится пройти мимо них, остается снаружи, там, где цветет и пахнет, ничего не зная о бездумной жестокости вампиров, весна. Роланд окидывает зал долгим взглядом — и замечает по центру два светлых пятна. Дети. У Гранатумов было двое детей — и эти чудовища не пожалели даже их. Он ступает шаг вперед, затем еще один. Холод подбирается со всех сторон, и Роланд крепче сжимает рукоять меча. От тени в углу словно отделяется еще одна тень. Вспыхивают в полумраке кроваво-красные глаза, поднимается когтистая рука… Роланд легко отбивает атаку, разворачивается и ударом ноги сбивает врага на пол. Тот падает, загнанно воет, поднимает полный ненависти взгляд — всего лишь вампирский мальчишка. Роланд бьет его наискось по грудной клетке, затем, пока враг не успел прийти в себя, наступает сверху и одним коротким ударом обезглавливает. Вот и все: этот вампир, вероятно, был последним. Остается сообщить Ордену, дождаться капеллана и похоронить тела. Все кончено, но Роланд не испытывает радости. Краем глаза он замечает какое-то движение, оборачивается — и сердце пропускает один удар. — Месье рыцарь… — тихо, на грани слышимого, звучит голос в холодном воздухе. Мальчик жив. Роланд бросается к нему в следующее мгновение. Торопливо стягивает плащ с плеч. — Месье рыцарь, — взгляд мальчика слепнет от слез. Он худой — настолько худой, что руки и ноги, скорее, напоминают тоненькие спички. Щеки запали, губы обветрились и потрескались, и на бледном, перемазанном кровью лице выделяются лишь огромные, полные отчаяния глаза. — Спасите сестру, — шепчет мальчик, а его рука судорожно цепляется за латную перчатку. Роланд сжимает зубы так, что начинают болеть челюсти: ему не нужно даже смотреть — мухи роятся и здесь, а от трупного запаха начинает тошнить. — Это я виноват, — говорит мальчик. — Это я… Из-за меня все… На тощем теле — Роланд чувствует, как немеют кончики пальцев — с десяток меток: они багровым узором выглядывают из-под остатков рубашки, переплетаются со следами укусов. На посиневшей, уже немного раздутой руке девочки такие же, и Роланду кажется, что мир тает в тишине. Если бы только Орден послал их раньше, эти дети… — Капитан! — зовет его Жорж, и Роланд сбрасывает оцепенение. — Мы осмотрели остальное поместье, но больше никого нет. Вы что-нибудь нашли? — Мальчика, — отвечает Роланд — и словно издалека слышит, каким хриплым стал собственный голос. — Выжил один мальчик. Даже в сумраке комнаты становится видно, как светлеет лицо Жоржа. — Слава Богу, хоть кто-то пережил эту бойню, — тихо, почти шепотом говорит он и быстро крестится, на мгновение поднимая взгляд вверх. — Свяжись с Орденом, — командует Роланд. — Нужен врач, как можно скорее: неизвестно, сколько он пролежал без еды и воды и сколько крови потерял. Жорж кивает, разворачивается и исчезает в коридоре. Его шаги тают гулким эхом в холодном воздухе. Когда Роланд поднимает мальчика на руки, тот кажется почти невесомым. Он тонет в складках плаща, слабо цепляется пальцами за паладинскую сутану и все умоляет спасти сестру. Стоит что-то сказать, но Роланд не представляет, какие слова сейчас могут помочь. Он осторожно убирает большим пальцем слезу, скатывающуюся по впавшей щеке, и уходит, вынося мальчика из холодного полумрака поместья под солнечные лучи. До чертиков знакомый курчавый затылок Оливье узнает издалека — и невольно чувствует, как начинает дергаться глаз. Он переходит по мосту через Сену, сворачивает направо и спускается к небольшому пятачку зелени, пристроившемуся на самом востоке острова Ситэ. Роланд, кажется, его не замечает — или же, скорее, не хочет отрываться от своего дела. Он держит в руках палку — простой деревянный шест, — перед ним стоит тот мальчик, которого спасли несколько месяцев назад, из Гранатумов — у Оливье вылетело из головы его имя — и пытается наносить удары. — Поставь ноги немного шире, — командует Роланд, легко, почти символически отбиваясь раз за разом. — Тебе нужно почувствовать баланс и научиться быстро его менять. Солнце сияет в его волосах, зеленые глаза горят азартом, и Оливье чувствует, как где-то внутри дает первую трещину терпение. Какое-то время он просто молча ждет, наблюдая за тем, как крупные облака лениво катят свои тени с одного берега Сены на другой, затем не выдерживает: — Сделай милость, объясни, какого черта ты творишь?! Мальчик испуганно замирает и оборачивается — Астольфо, его зовут Астольфо, наконец вспоминает Оливье. Несколько секунд таращится огромными, совсем не мальчишескими глазами, абсолютно не по-боевому прижимая к груди палку, затем робко поворачивается к Роланду. Для своего возраста — сколько ему, девять? десять? — он слишком мелкий и худенький, а с таким лицом одень в платье с рюшами — и от девчонки не отличишь. Кажется, он куда больше похож на мать, чем на отца — Оливье видел семью графа когда-то давно, на каком-то официальном мероприятии Ордена, будучи еще совсем зеленым новичком. Он окидывает долгим взглядом тонкие руки, в которых даже простая палка выглядит слишком большой, мысленно отмечает застегнутую почти под самое горло рубашку — и это в жару, после того, как мальчик, судя по тяжелому дыханию и покрытым неровным румянцем щекам, довольно долго тренировался. — Привет, Оливье! — а вот Роланд совершенно беззастенчиво сияет голой грудью и, кажется, готов выливать свое отвратительно вдохновенное настроение на всех, кому не повезет попасть под руку. — Да я просто подумал, что неплохо было бы немного потренировать Астольфо. — Это я вижу, — цедит Оливье, сверля Роланда разъяренным взглядом — безуспешно, как всегда. — Объясни, какого черта ты это взялся делать не в катакомбах, как все нормальные охотники, а на улице, на виду у кого попало. — Но ты погляди на него, — Роланд обводит Астольфо широким жестом и смотрит невозможно невинными глазами. — Он совсем бледный. Детям его возраста нужно гулять на улице, если он будет сидеть в подземелье, совсем зачахнет. Кроме того, мы отошли от собора. — На какую-то сотню метров или чуть больше! — не сдерживается и рявкает Оливье, но Роланд только легкомысленно отмахивается. — Да ладно тебе, лучше бы сам присоединился. Оливье тяжело вздыхает: похоже, Роланд вошел в тот невыносимый модус, когда согласиться с ним куда легче, чем доказать, как сильно он ошибается. Оливье достает сигарету, закуривает, всем своим видом демонстрируя: «Делай что хочешь, я умываю руки, но проблемы будешь разгребать сам», — и садится прямо на траву в тени ближайшего дерева. — Ну как зна-а-аешь… — немного разочарованно тянет Роланд и разворачивается к Астольфо. Они снова начинают тренироваться — базовая стойка, положение рук, самые простые удары, упражнения на баланс. Какое-то время Астольфо постоянно оборачивается, пасет Оливье настороженным взглядом из-под длинных, похожих на стрелы, ресниц, но дальше втягивается. Удары у него с каждым разом получаются все более ловкими, шаги — все более уверенными. Оливье наблюдает, как танцуют отраженные Сеной солнечные зайчики на его волосах, как всеобъемлющим обожанием сияют большие глаза. Юные охотники всегда любили Роланда: веселый, искренний, легкий на подъем, совершенно лишенный высокомерия, он вызывал у мелочи, только взявшей оружие в руки, бурный восторг. Однако такой взгляд, как у Астольфо, Оливье если и видел у кого-то, то очень давно. В груди на мгновение шевелится неприятное предчувствие, но Оливье не удается его поймать. — Ну, на сегодня хватит, — командует Роланд, когда дыхание Астольфо становится совсем тяжелым, а пот заливает глаза так, что приходится постоянно вытирать лоб. Астольфо немедленно вскидывает встревоженный взгляд. — Но я еще могу!.. — начинает — и тут же умолкает, когда макушки касается тяжелая ладонь. — Уметь остановиться вовремя — тоже важный навык для охотника, — Роланд треплет ему волосы — ну чисто тебе щенка погладил, — и Астольфо счастливо жмурится. — Давай сюда палку, тебе на входе лучше появиться без нее, чтобы не получить взбучку. А я уж как-нибудь отболтаюсь. Астольфо кивает, окидывает Роланда еще одним полным обожания взглядом, а затем разворачивается и бежит в сторону собора. Роланд провожает его одним из самых дурацких своих выражений на лице и машет рукой вслед до тех пор, пока тонкая фигура Астольфо не тает за деревьями. Затем оборачивается. — Ну, что скажешь? — легко перехватывает палку на манер меча, делает пробный взмах — вполсилы, но воздух там, где проходит кончик, все равно свистит. — Далеко пойдет, скажи? Оливье медленно закуривает еще одну сигарету, глубоко затягивается, наполняя легкие дымом. — Копье? Это же не твое оружие, — говорит совсем не то, что крутится на языке. Роланд задумчиво чешет затылок свободной рукой, поднимает взгляд к небу. — Астольфо мелкий и тонкокостный, вряд ли он сильно вырастет и станет крепышом, сколько ни тренируйся, — отвечает после минуты молчания. — Ему бы больше ставить не на силу, а на скорость, ловкость и точность ударов. Копье куда больше использует инерцию, чем меч, так что пойдет ему лучше. — Ты хочешь сделать из него охотника? — то, о чем Оливье думает чуть ли не с самого начала, все же вырывается. — Даже несмотря на то, что натворили в их поместье вампиры, семья Гранатум все еще и близко не нищая. Ему не нужно отправляться в приют, как другим детям, или зарабатывать себе на жизнь охотой на вампиров, вступая в наши ряды. Если хочешь знать мое мнение, я бы отправил мальчишку в дом назначенного Орденом опекуна, как обычно делается, подальше от всего этого. Чтобы он больше никогда в жизни вампиров не видел. — Будет тебе, мальчик просто хочет научиться защищать себя и близких. Это благородное и богоугодное дело, — Роланд улыбается, затем в его взгляде на мгновение мелькает печаль. — Да и сам знаешь, сделать так, чтобы не наткнуться в нашем мире на вампира, невозможно. Оливье раздраженно фыркает, но не возражает: мало того, что с Роландом всегда спорить утомительно, так тут еще сказать действительно нечего. На мгновение опускает ресницы, снова глубоко затягивается. Солнце, пробиваясь сквозь кружево листьев, щекочет своими лучами кончики пальцев. — И как ему, по-твоему, будет в Ордене, с таким-то лицом? — говорит уже не столько, чтобы убедить, сколько из-за желания вылить Роланду на голову все то, что глухо грызет изнутри. Роланд в ответ непонимающе моргает — и Оливье готов поспорить, что это столь раздражающее удивление вполне искреннее. — Ну, тебя ведь тоже пытались дразнить из-за твоих волос, но все кончилось хорошо, — говорит Роланд, и Оливье нестерпимо хочется в него чем-нибудь бросить — хотя бы и ботинком, совершенно некультурно стянув тот с ноги. — Потому что я им рожи начистил, вот почему! — огрызается он, но в наивно-оптимистическом взгляде Роланда не появляется ни капли понимания. — Ох, вспомни мои слова, это плохо закончится. — Все будет хорошо, Астольфо добрый и талантливый мальчик, — Роланд лучезарно улыбается, уперев руки в бока. Оливье смотрит, как солнечные зайчики танцуют на его лице, затем тяжело вздыхает. Снова затягивается, запрокидывает голову — и выпускает струю дыма прямо в теплое летнее небо. Чернильница с дребезгом врезается в стену, забрызгивая все вокруг темными каплями. Марко делает шаг вперед: — Капитан… Астольфо его не слышит. Он стоит, оперевшись обеими руками на стол, пальцы сжимают рассыпанные по поверхности бумаги. Дышит тяжело — и Марко не может сказать, от гнева это или от боли. Они только с миссии, сам Астольфо — из лазарета: свежая рубашка прячет тугую перевязку на боку. Врачи настаивали, чтобы он остался, и вместе с Марко им почти удалось его убедить, но когда появился Роланд… — К черту! — за чернильницей летит весь письменный набор. Перья разлетаются во все стороны, тяжелая латунная подставка с грохотом падает на пол. Самой ссоры Марко не видит: под конец битвы — бойни, правильнее было бы сказать, — его оттесняют с небольшой группой охотников, и им лишь чудом удается выжить. О случившемся ему рассказывают: как Астольфо рвался продолжать преследование, несмотря на рану, как, плевав на запрет Роланда, приказал остаткам своих людей гнаться за вампирами дальше — и как никто из них не пошел. Несмотря на номинальное равенство статусов паладинов, мало нашлось бы тех, кто готов был перечить рыцарю Яшмы. Тем более — идя при этом на верную смерть. Присутствовавшие говорят, что никогда не видели, чтобы Астольфо так кричал. Что именно сказал ему в ответ Роланд, слышно не было, но все сходятся на том, что таким суровым и холодным взглядом он смотрел раньше разве что на вампиров. Теперь Орден гудит, словно улей, полнясь все более и более невероятными слухами — еще бы, мальчишка, которого все считали вечным хвостиком Роланда, впал в немилость. — Проклятье! Какой он паладин после этого?! — Астольфо изо всех сил пинает массивную резную ножку. Тяжелый дубовый стол вздрагивает от удара, но все же остается стоять — а Марко на мгновение кажется, что Астольфо сейчас заплачет. — Капитан, остановитесь, ваша рана откроется! — ему хочется подбежать, обнять и утешить — как когда-то, много лет назад, когда кот поймал и задушил канарейку еще совсем юного хозяина, или когда тот упал с коня во время первого занятия верховой ездой и содрал до крови руки и колени. Марко остается на месте. Паладин Граната Астольфо не плачет, только покрасневшие глаза лихорадочно блестят на бледном лице. — Проклятье! — он снова изо всех сил бьет ногой, на этот раз по столешнице — и стол все же опрокидывается. Бумаги разлетаются по полу хаотичной мозаикой — а Астольфо вдруг бледнеет, низко склоняется, пальцы левой руки до побелевших косточек сминают рубашку над перевязкой. — Капитан, я же говорил!.. — Марко бросается вперед, но тут же останавливается, напоровшись на полный ярости взгляд. — Убирайся, — цедит сквозь зубы Астольфо, а под его пальцами медленно проступает кровавое пятно. — И не смей никого сюда пускать. Марко набирает в грудь воздух, но так ничего и не говорит. Закусывает губу, разворачивается. Заставляет себя не останавливаться, когда на пороге его догоняет глухой звук — словно удар колен об пол. Пытается не слушать хриплое дыхание за спиной, закрывает дверь и бессильно к ней прислоняется. Катакомбы встречают его привычным холодом коридоров. Морглес тяжело опускается, раскалывая вампиру голову надвое. Какой-то миг бледно-розовые мозги вытекают на забрызганную кровью и припорошенную поздним снегом брусчатку, а затем вампир превращается в пыль. Гано выпрямляется, окидывает поле боя ленивым взглядом. Его люди справляются неплохо: в логове вампиров, которое удалось найти Ордену, оказалось около полутора десятка клыкастых тварей, но среди охотников пока ни одного погибшего, только несколько раненых. Гано наблюдает, как два новичка, чьих имен он до сих пор так и не выучил, загоняют одного из вампиров в угол. Как один протыкает копьем грудную клетку — почти черная в сумерках кровь брызжет в разные стороны, раскрашивая стену мелкими каплями, течет густым рубиновым потоком по древку, — а второй сносит мечом голову. Неплохо как для начинающих, отмечает себе в голове Гано. Где-то за плечами взрывается аэгис — похоже, кто-то нарвался на вампиров, не попавших под первые атаки. Сам Гано в начале убивает двоих, сейчас еще одного. Он не торопится: охотники давно перекрыли все выходы из квартала, вампирам некуда больше деться. Осталось просто методично зачистить территорию — а это лучше делать спокойно, чтобы никого случайно не пропустить. Справа, разрывая тонкую пелену снега, проносится что-то багровое: Гано неторопливо поворачивается — и тут же прикрывает лицо от летящей во все стороны каменной крошки. Дикий, почти звериный вой вампира зависает на высокой ноте, затем обрывается хрипом, пыль медленно оседает — и посреди нее медленно вырисовывается тонкая невысокая фигура. У Астольфо это уже четвертый. Гано опирается на топорище Морглеса и склоняет голову набок. Он довольно долго не видел мальчишку в бою — до недавнего времени тот хвостиком таскался за Роландом, отлепить было невозможно, а никто другой им заниматься особо и не рвался — и теперь даже немного удивлен. Кажется, раньше Астольфо такой самоотверженностью в бою не отличался. Гано задумчиво наблюдает, как белыми облачками пара вырывается дыхание из приоткрытого рта, как неровными пятнами расползается по лицу румянец, как горят слишком расширенные от адреналина зрачки. Долгий миг Астольфо стоит, переводя дыхание, затем круто разворачивается и бросается прочь, туда, где еще слышны звуки битвы. Гано провожает его взглядом и успевает заметить, как на тонких губах медленно расползается улыбка. «Присмотришь за ним для меня одним глазом?» Роланд ловит Гано перед самым выходом, среди привычной суеты. Выныривает из толпы охотников, оттаскивает за локоть в сторону, улыбается извинительно. «Не то чтобы я в него не верил, — говорит мягко, а в зеленых глазах отражается какое-то странное выражение. — Но Астольфо стал паладином совсем недавно. Я все же немного волнуюсь». Гано не отвечает тогда ничего конкретного, просто кивает — и Роланд, поблагодарив все с тем же странным выражением, исчезает среди других охотников. Сейчас Гано, кажется, понимает, что Роланд имел в виду: мальчишка слишком увлекается боем. Из-за поворота звучат крики, затем раздается взрыв. Гано одним движением закидывает Морглес себе на плечо и не спеша отправляется туда, где еще идет бой. Самое время: очередной вампир, подкравшись сзади, почти вгрызается в шею одному из охотников — Гано не сильно разбирается, из его отряда или двенадцатого. Лезвие Морглеса свистит в воздухе, вампир уворачивается не иначе как чудом — но теперь на него нацелены несколько луков. Звуки отпущенной тетивы сливаются в единый звон в морозном воздухе. Стрелы прошивают вампира насквозь, он шатается, взмахивает руками в тщетной попытке удержать равновесие; визжит проклятия, и густая кровь, булькая с каждым выдохом, вытекает ему на грудь из простреленного горла — а потом пробитые ноги подкашиваются, и чудовище рассыпается прахом. Гано безразлично переступает кости, разлетающиеся в разные стороны по промерзшей брусчатке. Бой медленно подходит к концу. Гано наблюдает, как трое охотников с мечами под прикрытием лучников методично шинкуют очередную тварь: в сторону, разбрызгивая шлейфы крови, улетают сначала оба запястья с деформированными пальцами, затем обрубки по локоть, затем остатки по плечо. И только после этого, убедившись, что сопротивление он больше оказать не может, вампира обезглавливают. Кто-то из новичков ухитряется нырнуть точно под замах другого кровопийцы и прицельно бьет лезвием короткого ножа по лицу. Вампир воет так, что волосы на затылке встают дыбом даже у Гано, заслоняет голову руками, тщетно пытается удержать глаза, которые слизью вытекают между сведенных судорогой пальцев. Другой охотник размашистым ударом — подсмотрел у Оливье, не иначе — рассекает ему живот, и вампир падает на четвереньки, в месиво из собственных кишок. На то, как ему перерубают шею, Гано уже не смотрит. — Капитан! Капитан! — он оборачивается на голос и видит того забавного мужчину, которого Астольфо назначил своим заместителем. Марко — так его, кажется? — испуганно оглядывается, явно пытаясь отыскать свое начальство. Самого мальчишку нигде не видно — и Гано понимает, что тот не попадался на глаза уже давно. «Присмотришь для меня?» — всплывает в голове просьба Роланда. Не то чтобы Гано рвался ее особенно выполнять, однако получить покалеченного паладина на задании, за которое он отвечает, не очень-то охота. Не для того он старательно выстраивал годами свою репутацию как одного из лучших, конкурируя разве что с Роландом и Оливье. Мгновение Гано думает, затем одним взмахом закидывает Морглес на плечо. Находит глазами удобный каменный выступ, запрыгивает сначала на стену между двумя домами, оттуда — на крышу. С остатками вампиров его люди и охотники из двенадцатого уж как-нибудь разберутся сами. Он карабкается на одно из самых высоких зданий. Окидывает квартал долгим взглядом — все выходы перекрыты, вряд ли Астольфо делся бы куда-то отсюда — и краем глаза замечает среди густых сумерек багряный всполох. Пробирается по крышам туда, стараясь не привлекать лишнего внимания. Мальчишка с очередным вампиром оказываются в каком-то внутреннем дворе. Гано замирает на стене, скрытый краем крыши соседнего дома. Что-то не так — это он понимает сразу. Первой в глаза бросается стойка мальчишки — неуверенная, ненадежная. С такого расстояния трудно разглядеть, но Гано кажется, что у Астольфо дрожат колени — а бледное лицо отчетливо выделяется даже в сумерках. Вампирша напротив него на первый взгляд ничем не отличается от всех остальных — разве что держится куда увереннее и ведет себя куда более нагло. Она что-то говорит, но Гано не может разобрать ни слова — зато Астольфо слышит и… делает шаг назад, затем еще один. Вампирша задирает голову к темному небу и хохочет, протягивает руки, начинает медленно подходить. — Заткнись!!! — крик Астольфо эхом разлетается между каменными стенами, и в этот момент мальчишка срывается с места — так быстро, что Гано едва успевает заметить. Острие копья тускло сверкает в воздухе, поднимая с брусчатки вихри сухого снега. Вампирша хохочет и уклоняется, и продолжает тянуть руки и кричать — что-то о «возвращении», «жертве» и, кажется, Гранатумах, с такого расстояния трудно различить точно. Гано наблюдает за тем, как копье бьет — раз за разом мимо, куда более хаотично и непродуманно, чем раньше. Мальчишке бы воспользоваться аэгис, чтобы хоть немного облегчить себе задачу, но он не то потратил все, не то забыл об их существовании. Еще один выпад — и воздух наполняется болезненным звоном: вампирша ухитряется выбить копье из рук Астольфо. Тот шатается и, кажется, готов упасть на спину. Гано досадно цыкает: он до последнего не хотел лезть в бой, но, похоже, теперь придется вмешаться. Не успевает: вампирша, выпустив когти, бросается вперед, нога Астольфо вдруг находит опору, словно он только этого и ждал. Сверкает в темноте короткой вспышкой нож, и вампирша захлебывается криком. Кровь из проткнутого горла брызжет веером — на брусчатку, на охотничью сутану, на лицо Астольфо. Тот одним резким движением вырывает нож, припадает к земле, точным ударом подсекает вампирше колени — и в следующее мгновение оказывается сверху. Лезвие снова опускается — на этот раз в глазницу, и вампирша воет, выгибаясь дугой. Астольфо замахивается в третий раз, вой перерастает в хрип, на перекошенном лице вампирши истекают кровью два пустых провала вместо глаз. Он бьет и бьет — раз за разом, куда придется: в лицо, шею, грудную клетку. После того, как хрип сменяется мольбами о пощаде, от которых стынет кровь в жилах, после того, как вампирша окончательно стихает, после того, как полуоторванная голова на лоскуте мяса откатывается в сторону и ложится под прямым углом к телу. Лишь когда труп вампирши рассыпается на пепел, и лезвие вгрызается в промерзшую брусчатку, Астольфо останавливается. Замирает посреди припорошенного снегом двора, тяжело дышит — клубы белого пара разлетаются вокруг его рта. Смотрит в землю, и Гано уверен: руки мальчишки сейчас сведены такой судорогой, что он не способен разжать пальцы на рукоятке ножа. — Капитан!!! Астольфо резко вскидывает голову. По улице к двору, спотыкаясь через шаг, несется Марко. Отступив подальше в тень, Гано наблюдает, как тот добегает до мальчишки, как помогает подняться на ноги и разогнуть пальцы. Нож с глухим звоном падает вниз, Марко что-то перепуганно лепечет — Гано не разбирает слов. Астольфо его словно не слушает: поднимает дрожащую руку к левому плечу, зажимает его — так, словно там должна быть рана, хотя Гано точно видел, что по нему ни разу так и не попали. Отпускает, долго смотрит на ладонь, низко наклоняется. Плачет, что ли — не может понять Гано. Марко продолжает что-то лопотать и суетиться, и Гано понимает: ему здесь больше нечего делать. Он тихо соскальзывает на брусчатку с другой стороны стены и мягким, неслышным шагом двигается прочь, туда, где должны быть его люди. Задание дарит ему неожиданно интересное зрелище: среди двенадцати паладинов находится талантливый в бою и полностью не способный к благоразумию. Такого выгодно держать при себе, понимает Гано: там, где пронырливый Роланд или слишком дотошный Оливье что-то заподозрят, Астольфо просто бросится с головой в битву и бездумно истребит всех, кого сможет. Вероятно, наделав шума — но и это может быть полезным. Гано довольно ухмыляется в морозные сумерки. Похоже, он знает, кому может рассказать о сегодняшней находке. Холодно. Жеводан засыпан снегом, куда ни глянь, все утонуло в ослепительной белизне. Не спасают ни плащ охотника, ни подаренный Марко шарф. Холодно. Металлические руки тянутся из-под сугробов, ловят за ноги, за полы сутаны, вырывают копье из окоченевших пальцев. «О, боже… — эхом бьется в ушах полусмех-полустон механической куклы. — Как жаль…» Венецианская маска, заменяющая ей лицо, расползается в жуткой улыбке. Кукла снимает голову с плеч — мелкие металлические детальки сыплются вниз, изгибаются, превращаются в трупных червей. Черви ползут из отрубленной шеи, мимо неровного скола хребта, торчащего из синей, раздутой плоти, спускаются на грудь, проедают кожу, обнажают мышцы, кишат между ребер. …Как у мамы, когда ее после всего оставили лежать в гостиной… «Какой милый мальчик, — вокруг в воздухе, словно отовсюду, звенит смех. — Какая сладкая кровь. Кто бы мог подумать, что мы найдем здесь такое сокровище?» Металлические руки рвут воротник, вцепляются в волосы, зажимают рот. Астольфо хочется кричать, но голоса нет. «Какой милый мальчик. Нам нужно его сохранить», — почти поет ему в шею другая кукла, улыбаясь от уха до уха полным мелких клыков ртом. Астольфо отшатывается, кукла взрывается хохотом, ее голова раскалывается надвое, колесики текут вниз бледно-розовым, вязким, совсем не похожим на металл потоком, глаза выпадают, один остается висеть на тонкой бурой нити, второй прокатывается по заляпанному чем-то багряным снегу и замирает, таращась на Астольфо. Он отчаянно пытается вырваться, но металлические руки держат слишком крепко. Ледяные пальцы — настолько холодные, что почти обжигают обнаженную кожу — хватают за горло, выкручивают запястья, грубо наматывают пряди волос на кулак. А затем Астольфо чувствует, как в тело впиваются клыки: в шею, в плечо, над локтем, на внутренней стороне бедра. Он не видит, но ощущает, как кровь капля за каплей вытекает, исчезает в жадных, ненасытных пастях чудовищ, которых не должно было существовать в мире. Тело цепенеет, холод затапливает сознание доверху, нет сил бороться, пытаться спастись, хоть что-то сделать. «Ты наш, — шепчут голоса вокруг. — Ты навеки наш, Астольфо». — Астольфо! Он открывает глаза — медленно, тяжело. Тело сковывает слабость — кажется, сейчас он не способен даже руку поднять. Холодно. — Ты как? — он не сразу узнает говорящего. — Ты… — тот, напротив, останавливается, затем словно говорит не то, что хотел сначала. — Все-таки доза эликсира была слишком большой. Вернемся в Орден — надо будет, чтобы врачи тебя хорошо осмотрели. «Роланд», — всплывает в голове имя. Кажется, они на дирижабле — слух ловит знакомое гудение. Кажется, рядом больше никого — Астольфо не может хорошо разглядеть, мир распадается на кляксы. Взгляд выхватывает только отдельные картинки: стык досок под ногами внизу, край скамейки сбоку, светящийся круг на полу от иллюминатора. Нужно что-то сказать, огрызнуться, чтобы Роланд убрался отсюда, ушел, только не он, только не… Он моргает — и чувствует, как по щекам стекает что-то горячее. Рука Роланда дергается — всего на долю секунды, но Астольфо успевает заметить. Затем взгляд на мгновение прячут длинные светлые ресницы. — Тебя всего трясет от холода, — Роланд поднимается — только сейчас Астольфо понимает, что тот все это время стоял на коленях. Уходит куда-то в сторону, за пределы взгляда, затем возвращается со свертком в руках. — Так будет хоть немного лучше, — осторожно кутает, придерживая за плечи, и Астольфо тонет в складках чужого, слишком большого плаща. Руки Роланда теплые. — Я пойду достану выпить чего-нибудь горячего: тебе надо согреться, — он выпрямляется, разворачивается, явно собираясь выйти — и почти сразу останавливается. Смотрит сверху вниз — кажется, удивленно, но Астольфо не уверен: лицо Роланда расплывается перед глазами. Лишь через несколько секунд Астольфо осознает, что цепляется ослабевшими пальцами за край чужой сутаны. Так унизительно и жалко — настолько отчаянно тянуться за помощью к тому, кого он сам решил ненавидеть до конца своей жизни, но… В горле пытается родиться и гаснет, так и не прозвучав, всхлипывание. Что угодно, лишь бы не оставаться снова одному в этом холоде. Он боится, что Роланд что-нибудь ответит. Что скажет что-нибудь, и придется самому отпустить руку, и все-таки его прогнать, и навсегда заречься просить о помощи. Роланд молчит — просто осторожно отцепляет его пальцы от сутаны и садится рядом. Усталость, словно ожидавшая своего времени, наваливается снова, веки становятся невыносимо тяжелыми. Астольфо бессильно сползает по стене в сторону, голова склоняется на чужое плечо. Кажется, слезы все еще продолжают течь, но мир с каждым мгновением все больше и больше тает в ватной тишине. На самой грани небытия и реальности ему кажется, что волос касается ладонь — крупная, мозолистая, почти горячая, — а затем Астольфо окончательно проваливается в глухой сон без сновидений. Ему наконец-то не холодно.