Красный

      Саша никогда в его кабинет не стучался. Московский делал вид, что каждый раз от его поведения в чистейшем гневе, но они оба знали, что по каким-то причинам бывшей столице от этого ничего не будет.       Их отношения не назвать даже дружбой или хоть чем-то тёплым после всего этого, и когда Невский смотрел в кровавые рубины глаз Москвы, то не видел в них ничего знакомого и родного.       Они часто устраивали эти гляделки. Саша не знал, чего от них ожидал, но чувствовал, что с каждой их встречей, теперь всегда рабочей и никогда — личной, его грудь больше не разъедала ни тоска по былой нежности, ни разочарование. Миша смотрел так же сухо и порой насмешливо, со своей безумной и сучьей ухмылкой. Ленинград начинал думать, что ненавидит его улыбку. Ленинград начинал думать, что ненавидит теперешнюю столицу вместе со всей советской властью. Александр Невский уже был уверен, что ненавидит Михаила Московского.       Эта ненависть была новым чувством, как и большинство вещей в СССР. Привык только говорить «товарищи», а не «крестьяне», ютиться в советской квартире с уродливым современным ремонтом, а не в Зимнем дворце, говорить «Михаил Юрьевич», а не…       Тот, кого он звал когда-то ласково и воркующе, бегло поднял на него красные глаза, отвлекаясь от стопки бумаг, на которые быстрой натренированной рукой ставил печати одну за другой, иногда сменяя подписью. На нём был советский мундир из этой отвратительно жесткой ткани, распахнутый сейчас на груди. Саша поморщился. Ему был абсолютно противен образ сегодняшней столицы.       — Ленинград, ты? Проходи.       В помещении чувствовался горький запах сигарет, самых крепких и вонючих, какие мог курить только Москва, а на стене висел портрет вождя. На подоконнике, под вазой с засохшим цветком, лежала пыльная тюлевая салфеточка. Сашу до зубного скрежета раздражал этот кабинет.       Невский не стал садиться на стул для посетителей, просто сразу кинул на стол тоненькую папку с отчётами и письмами, которую должен был предоставить ещё неделю назад. Во времена, когда люди как безумные старались обогнать пятилетки, прыгнуть выше любой планки, и ценили рабочие часы и политические идеи больше собственного человеческого комфорта, медлительность в работе Ленинграда была плевком в лицо советской власти и личной головной болью Миши.       — Почему так долго, Невский? — только и спросил сухо и раздражённо Москва, когда взял в руки проделанную работу. — Ты должен был быть здесь в конце прошлого месяца, а не приходить сюда сейчас, обрывая мои планы.       Саша, похоже, был единственным, кто отказывался работать слаженным колёсиком в системе советской машины. От него отвернулись все, кем он дорожил и кому верил, Ленинград потерял всё, что у него было, вместе с империей, но, даже став своей тенью, он был тенью злопамятной и гордой, и всё ещё цеплялся за что-то, будто у него и правда был повод сопротивляться переменам и силы на это. Будто в его протесте и недовольстве был смысл.       Мише, может быть, и казалось забавным его поведение сначала, но сейчас единственным желанием было кинуть папку с отчётом в лицо его автору, крикнув, чтобы переделывал, пока написанное там не удовлетворит начальство.       — Почему так мало?       Москву взбесило ещё то, что выбившийся из графика Саша делал свою работу не просто медленно, но ещё и некачественно. В то время, как остальные приносили новости об успешной первой пятилетке по индустриализации страны, Ленинград жиденько и сухо писал неутешительную статистику, будто через позитивные и красочные советские плакаты пыталась пролезть уродливой змеёй серая и грязная изнанка.       Миша в целом стал агрессивнее и злее, пусть и твердил, что жизнь в прекрасном СССР лучше любой империи, и люди здесь самые счастливые, но впадал практически в бешенство, если хоть где-то встречал вялое несогласие и доказательство обратного. Он всё на безумной скорости куда-то гнался, но спешил не обеспечить комфортом всех нуждающихся и голодных собственных граждан, а пытался обогнать запад.       Их с Ленинградом отношения всё больше напоминали пороховую бочку, и в любой момент всё вокруг могло подорваться. Только вот Саша был холодной бомбой замедленного действия, а Миша, как динамит, мог разнести всё в любую секунду.       Но Невский по каким-то причинам его совсем не боится. Смотрит в красные тяжёлые глаза исподлобья и фыркает сучьи, не отводя взгляда:       — А о чём, Михаил Юрьевич, мне писать большой отчёт? О том, что из-за сухого вашего закона ленинградцы всё больше тонут в дешёвом героине, м? О недоедающих рабочих? — голос, правда, как-то сам под конец переходит почти на крик, — О том, что твоя ублюдская политика!..       Москва встал так резко, что Саша вздрогнул и замолчал, а стул, на котором Московский сидел, с грохотом упал. О, Ленинград знал этот взгляд. Но даже Миша в бешенстве не вызывал ничего, кроме ответной злости. Его глаза горели, а рука неосознанно дёрнулась в сторону кармана штанов. Он на эмоциях явно хотел достать пистолет. Но Саше не было страшно. Может быть, у него просто не было сил бояться.       А Москва смотрит на него и говорит таким сухим, но полным ярости голосом, непонятно какими силами сдерживаясь от того, чтобы перейти на крик:       — Какие-то претензии к советской власти, товарищ?       Претензий много, а Саша чувствует себя на таком взводе, что ему не страшно начать очередную ссору. Он складывает руки на груди, брезгливо оскалившись на разозлённого Московского, но не успевает сказать и слова.       В дверь кабинета деликатно стучатся, и столица мажет раздражённо взглядом по настенным часам. Ровно три часа. Свердловск не имел привычки опаздывать.       Не дождавшись ответа в возникшей тишине, Костя заходит, и в помещении совсем немного разряжается атмосфера.       Московский ставит стул назад, хотя было очевидно, что разговор продолжится, когда они с Ленинградом останутся наедине.       — Бери пример с коллеги, Невский, — Миша принимает из мозолистых больших рук Уралова немного помятую, но внушительную папку.       Ленинград старается на старого друга не смотреть. С Костей отношения были ещё более напряженные, чем с бывшим возлюбленным. Первому перемены в стране явно пошли на пользу. Костя вытянулся и раздался в плечах, а взгляд и черты лица будто стали тяжелее и спокойнее. Сашу до трясучки бесило чужое довольство творящейся вокруг вакханалией и этим советским уродством.       Уралов так и вовсе всё это начал. Саша не знал, что его давний друг чувствовал, убивая семью из женщин и детей в подвале. Он не хотел знать, не хотел его понимать и не хотел прощать. Они вообще почти не виделись с тех пор. Иногда он задавался вопросом — этому предателю снились их крики и перекошенные от ужаса детские лица? Он наслаждался звуками выстрелов?       Они встретились взглядами, и вместо вины, вместо раскаяния и хоть какого-то стыда на лице Кости было только сухое равнодушие.       Свердловск никогда не был другом Москвы, но сейчас они неожиданно товарищески сблизились. Несложно быть любимой провинцией столицы. Достаточно было лишь много работать, как с детства умел Костя, и меньше просить у центра.       Он подождал минуту, пока Московский бегло пробежался по содержанию, на случай, если будут какие-то вопросы. Их не последовало, и Свердловск повернулся к дверям на выход.       Ленинград не сдержал гневного и ядовитого в его спину:       — Как мне брать пример с убийцы царской семьи?       Костя напрягся — Саша чётко это видел по затвердившим мышцам спины и будто бы окаменевшим широким плечам.       Эта тема обоих их волновала. Костя явно не чувствовал вины и раскаяния, но не мог не ответить.       — Царская власть и твоя любимая империя давно должна была остаться в прошлом. Посмотри на себя, ты и сам пережиток прошлого. Что с тобой стало? За что ты держишься?       Его слова правда резали ножом, цепляли за живое, и не оставалась ничего, кроме как пытаться резать в ответ. Но как резать и ранить того, кто окружён щитом всеобщего одобрения и собственной уверенностью в своих действиях? Костя принимал и радовался советской власти, Костя был здесь как никто уместен — лидер рабочего класса, ему было легко и стабильно, и он чувствовал себя как рыба в воде, но не та, что плывет по течению, а та, что задаёт его для других.       «Что с тобой стало?»       Если бы Невский и сам знал, кто он теперь. Ему каждый раз хотелось разбить то маленькое замызганное зеркало в ванной, из которого на него смотрела его тень — с отросшими спутанными волосами и стервозным исхудавшим лицом.       — Может быть, и мне тогда стоило сдохнуть? Ну, вместе с империей, как её столица. Ты бы хотел этого, предатель?       Костя смотрел на него в упор, и ни одна мышца на его лице не дрогнула. Ему не было дела до империи, ему не было дела до чувств всех Романовых в мире, но он сказал в контраст взбешённому Саше тихо, но чётко:       — Может быть, и хотел. Жаль только, городам не так просто умереть.       Саша не смог сделать и вдоха. Стул снова грохнул на пол очень громко. В этот раз тот, что для посетителей. Миша слишком резко и быстро подлетел к нему, и Ленинград совсем ничего не успел сказать или подумать. Потому что Москва прижал его к себе так, что одним ухом и острой скулой он крепко уткнулся в его грудь, и слышал теперь быстрый стук сердца, а второе его ухо Миша накрыл ладонью. Голову сдавило. Саша в этот момент не слышал ничего, кроме быстро бьющегося сердца столицы, а его серые глаза широко распахнулись от ужаса. Он инстинктивно обхватил Мишу руками вместо того, чтобы начать вырываться. Потому что Миша начал стрелять. Прямо здесь. Выстрелы отдавали ему в голову, были слышны как сквозь толщу воды, но Саша знал, что прямо сейчас за его спиной из Кости сделают решето.       Он не считает выстрелы, но знает, что их будет восемь.       Саше страшно почему-то до ужаса, но он даже не пытается Мишу остановить. Только сжимает тонкие бледные пальцы на его мундире, сминая жёсткую ткань, и не может даже заплакать. Было бы так глупо прямо сейчас зареветь, пока за его спиной расстреливают его друга.       Каждая пуля, вырвавшаяся с грохотом на свободу, отдавалась Саше кровавыми разводами перед глазами, будто была предназначена для него. Он почти чувствовал фантомную боль от врезания металла в хрупкое тело, но больно ведь сейчас делали не ему.       Но Уралова не было жаль. Саша позволил себе признать, что в глубине души был рад этому. Может быть, только лёжа в своей крови, со свинцом в груди, Костя поймёт всю ту боль, что чувствовал его друг.       А Москва пускал пули одну за другой, смотрел Косте в лицо так зло, сжав челюсть, и его рука ни разу не дрогнула. Когда наступила тишина, Ленинград слышал, как Костя упал. Чувствовал щекой, как тяжело и взволнованно вздымается грудь Миши, который наконец-то перестал его прижимать к себе так сильно и убрал ладонь. Однако Саша не спешил оборачиваться, только поднял глаза на лицо столицы. Тот на него не смотрел, он сверлил взглядом лежащего на полу Костю, таким злым, какого никогда в свою сторону не видел Ленинград.       Саша опустил глаза. Крови было так много, что она растеклась по полу до его ног, и теперь они тоже стояли в кровавой луже, которая пачкала начищенные туфли и потом будет хлюпать под ногами.       Неужели… Миша за него заступился? Эта мысль так оглушала, что на её фоне грохот выстрелов казался мёртвой тишиной. А Московский на секунду ещё положил свою горячую до странного ладонь на его худую спину, прежде чем убрать в карман пустой теперь пистолет.       А у Саши подрагивали руки. Он понял вдруг, что панически, до холода в животе боится запаха тёплой крови.       Он зажмурил глаза. На обратной стороне век будто отпечатался один яркий до одури цвет, который имеет теперь запах, что отдаётся металлом на языке: красный-красный-красный.       Миша все ещё смотрел презрительно, сверху вниз своими алыми глазами на расстрелянного Костю, прекрасно зная, что тот его слышит. Старался говорить спокойно. Но Невский знал, что никакого спокойствия нет, ведь динамит, которым был всегда Миша, наконец рванул.       — Не смей говорить, что он должен был сдохнуть вместе с империей. В советском союзе каждому будет место, и каждый будет его частью.       А Саша почему-то думает, что его давний друг был в чём-то прав. Может быть, и правда стоило умереть вместо со всем, чем он дорожил и за что цеплялся.