Чудесное утро, правда?

A fresh poison each week Свежим ядом напоят всласть. "We were born sick," you heard them say it «Грехорождённы», нам так сказали… My church offers no absolutes Не потерпит жёсткий абсолют, She tells me, "Worship in the bedroom" Прошепчет: «Таинство в постели»

Здесь пахнет соленым морем, фруктами, вином и свободой. Рейнира вовсе не сбегает от реальности, просто тут дышится легче, полной грудью в отличии от замкнутых стен дворца. Сколько бы она не находилась под солнцем, ее кожа все ещё мертвенно-бледная, почти прозрачная. Ее волосы развивает холодный ветер, а губы жжёт от перепитого вина. Так не то, чтобы лучше, но проще точно. Проще пережить очередной скандал, проще в очередной раз простить нелюбовь отца, проще забыться и не думать. На Драконьем камне все легче. И не потому что тут воздух другой, фрукты сочнее, ветер свободнее, а вино более пьянящее. Просто он рядом. Рейнира обманчиво все ещё верит, что за Деймоном она, как за каменной стеной: ее тут никто не найдёт, никто больно не сделает. — Чудесное утро, — шепчет она, возвращаясь в его кровать после недолгой прогулки. Ее голос звучит настолько сладко, что Деймона снова в сон клонит: в мир грёз и нежности. Не то, чтобы в реальности было плохо, но во снах он не задумывался о том, что под его кроватью меч из валерийской стали, чтобы убить в случае чего любого, кто задумает им помешать. Рейнира откидывается на шёлковые простыни, глупо улыбаясь. Холодное белое вино приятно расслабляло голову, позволяя просто лежать. Делать и совсем не думать. Она привстает на локти и тянется за бокалом. — Не рановато ли для правильной девочки? — смеётся Деймон, переворачиваясь на бок, чтобы быть ближе к племяннице. — Не рановато, — девушка отзывается тепло и спокойно, с умиротворённой улыбкой, и Деймон просто не может позволить себе не улыбнуться в ответ, не потянутся ладонью к ее щеке, не убрать выбившийся локон волос обратно за ухо, не пронести по ее влажной от вина губе пальцем. Он аккуратно тянется за ленивым поцелуем, будто оставляя на ней свой невесомый отпечаток, невидимое клеймо, помечая что она — его. Рейнира касается его руки, Рейнира что-то говорит, но Деймон не слышит, поглощённый чувством блаженства, что она, вот такая простая и искренняя, сейчас с ним и ни с кем больше. Тут нет ни ее мужа, ни преданного рыцаря, ни толпы других любовников. Рейнира смеётся, кусает виноград так, что сок брызжет во все стороны. Деймон приподнимается на локти, дорожку поцелуев оставляет, размазывая сок по лицу. Это особая форма нарциссизма, наверное. Умирать от желания к человеку, который буквально является твоей копией. Изнывать от его поцелуев и сходить с ума от того, что нельзя быть вместе по-настоящему. — Я люблю тебя, — шепчет Рейнира в его губы за несколько минут до отъезда, восседая на драконе. — Но все же себя ты любишь больше, — углубляя поцелуй, цедит Деймон, растягивая буквы. — Я все ещё могу убить его, ты же знаешь? — Ты же знаешь, что мой муж — гей? — Рейнира смеётся, тянет его за волосы назад, наблюдая, как его глаза блаженно закатываются. — Тогда сотню других. Всех, кто помешает нам быть вместе. Солнце пробирается сквозь тучи и режет глаза. Пахнет цветами, пахнет вином, пахнет свободой. — Чудесное утро, — грустно подмечает девушка, проводя ладонью по его щеке. Деймон оставляет последний короткий поцелуй на ее губах, отправляя обратно домой. И не то, чтобы он не громит потом весь замок, оставляя всех в ужасе от того, что не может позволить себе быть с ней дольше. Просто прощаться каждый раз — тяжело. Отправлять ее туда без защиты — тяжело. И он не простит себе, если с ней там что-нибудь сделают, перережет всем глотки. И покончит с династией Таргариенов, наложив в конце на себя руки — потому что если ее нет, то все это ни к чему. И это не из-за страстной любви, а просто потому что, если ее нет — он не видит своё отражение, не видит в кого он превращается.