Малолетка

Космос выходил из лифта, опустив голову вниз, словно он стоял на эшафоте. Хотя, на самом деле, до эшафота оставалось около пяти шагов. Он удобно расположился прямо за дверьми квартиры. Плечи парня ссутулились за эти сутки, как у старика. Холмогоров раз за разом проигрывал в голове то, что произошло. Без конца крутил это в памяти, отправляя своё сознание путешествовать во времени. В фантастических книжках пишут, что подобные вояжи всегда оставляют свой след на человеке. Груз, если угодно. И теперь парню казалось это вовсе не выдумкой, а чем-то очень реальным. На его плечах сейчас было около ста путешествий, и столько же раз, когда он испытал чувство вины. Кос вставил в замочную скважину ключ, намереваясь прокрутить дважды. Закрыться так можно было как снаружи, так и изнутри. Он не знал, там ли она. Если Лера не идиотка, она не там. Сбежала сразу, как он совершил то, что совершил. Космос не мог даже в своей голове озвучить произошедшее. Груза из конкретных сформулированных обвинений его плечи точно не выдержат, парень просто сломается пополам. И, скорее всего, если сейчас Холмогоров взойдёт на эшафот, а она не окажется идиоткой, ему-таки отрубят голову. Причём он собственноручно. Иронично, не правда ли? Палач и жертва в одном лице. Два оборота по часовой. Кос вытащил ключ, рывком открывая дверь. Умирать так быстро. Ему показалось, что ещё немного и ручка осталась бы в его ладони, настолько резко он потянул её на себя. В квартире стояла неправдоподобная тишина. Свет везде выключен. Видимо, она не идиотка. Чертовски жаль. Было приятнее думать, что да. Космос стащил с себя пальто, ощущая, как оттягивался внутренний карман его пиджака. Впервые за много месяцев не по той причине, которая привела к тому, что сейчас невидимая тьма окутала все стены. Она расползалась от того самого дверного косяка кляксами. Вполне вероятно, на самом деле везде горел свет, но просто эта чернота настолько плотно осела даже на плафонах и люстрах, что яркости ламп накаливания не хватало. В горле что-то заскрежетало, и Холмогоров резко закашлялся. Отхаркивать эту тьму было куда сложнее, чем он мог себе представить. Парень вернулся этим вечером абсолютно чистый. Ни одной дорожки за день. Выдержанная ломка в середине дня, ссора с Пчёлой и отвращение от собственного отражения — вот его доза за сегодня. Сотни мыслей, как всё исправить. Ещё больше — каким образом он допустил то, что необходимо исправлять. Знание о том, что на её лице ссадина. Друг орал эту информацию около пяти раз, краснея и практически кидаясь на Коса с кулаками. Футляр в нагрудном кармане, обшитый синим бархатом, как чистосердечное признание вины. Оно всегда отягощает наказание, а потому Холмогоров был готов к высшей мере. Стаскивая ботинки, парень дважды устало провёл ладонями по лицу. Эти сутки впечатались в кожу под глазами, закольцевались в тёмные круги. Он не спал ни минуты. Сначала объёбанный колесил по городу, потом приехал в офис и лёг на диване, но так и не смог провалиться в сон. Поднялся ближе к обеду, когда в кабинет влетел Витя, разъярённый и готовый придушить голыми руками. Пчёлкин не понимал одну примитивнейшую вещицу: он метил в должность палача, которая уже занята. Друг просто не мог сделать Холмогорову хуже, чем парень делал себе сам. Осознание всей чудовищности ситуации оставалось осадком в трахее. Избавиться можно, лишь попросив прощения, да и то на время. Эта субстанция не исчезает, она спорами распределяется по слизистой и время от времени выходит снова. Кос услышал какое-то шевеление в спальне. Его разрывало от желания понестись туда стремглав и выйти вон из квартиры. Думать, как они встретятся, что он ей скажет, было куда проще, чем столкнуться с этим в реальности. Космос не смог выбрать. Он шёл в комнату, стараясь не напугать Леру ненароком, но парень понятия не имел, что она боялась со вчерашнего вечера не каких-то его действий, а его в принципе. По факту существования. Холмогоров вошёл в спальню, чудом не порезавшись о её взгляд. Девчонка сидела на кровати, обхватив колени. На ней был какой-то свитер и вроде что-то из денима внизу. Она не отводила глаза от Коса, не тушевалась и даже не моргала. В её теле не была заметна дрожь. Титова всего лишь сидела и смотрела, но это чувствовалось так, будто о парня затушили с десяток окурков. Прямо в лицо. Туда, куда был направлен взгляд Леры. Он ощущал каждую рану, которые вскоре превратятся в язвы. Её глаза сверкнули обидой, непониманием и страхом. Та смесь, которая вызывает желание удавиться, если замечаешь её у своей девушки. Они выглядели как враги. Кровные. Такие, которые вырезают в качестве акта мести всю семью. Космос никогда не думал о девчонке, как о человеке из вражеского стана, им нечего было делить. Но сейчас она сидела напротив, окутанная тьмой, и парень понимал: такого врага врагу не пожелаешь. Насколько бы ужасной не была эта тавтология. Красивого, с ямочками на щеках и вздёрнутым носом. Любящего тебя. Израненного. Такого, которого ты хочешь обнять, прижать к себе и шептать извинения. Такой враг — это самое опасное. Ему не составит труда всадить нож под рёбра, ведь ты не станешь сопротивляться. У неё были на это все права. — Привет, — глухо произнёс Холмогоров, сдаваясь под её взглядом и опуская глаза в пол. — Привет. — Он дёрнулся от звука её голоса, будто от разряда тока. Лера слышалась как хруст сломавшейся ветки. Кос замер в дверном проёме, решаясь хоть на что-то. Какое-то подобие действия, нечто, отдалённо напоминающее попытки высвободиться из силков вины. Потому что они окутали парня, подобно убаюкивающей люльке. Вот только в конце он не заснёт мирным сладким сном под колыбельную песенку. Скорее всего, его кости раскрошатся от той силы, которой наделил силки Бог, и от Космоса не останется ровным счётом ничего. Труха на паркете, пара луж крови из разорванных всё теми же силками внутренних органов и мрачная пустота. — Как ты? — Вопрос ощущался не то плугом, срывающим разросшиеся по телу лианы, не то леской, натёртой порошком из перца чили, которую вплели в оковы парня и теперь они ещё и жглись. Как жглись глаза Леры. Она не моргнула ни разу. — Я не знаю, — девчонка пожала плечами, грустно усмехнувшись. Элементарный вопрос звучал как просьба доказать теорему Ферма. Титова понятия не имела, какой ответ верный. — Почему ты не ушла? — он продолжал говорить практически шёпотом. Опасаясь издать нечто более громкое, чем уровень «тихо». — Этого я тоже не знаю, — Титова опустила вниз голову. Видимо, это была двойная плаха, потому как выглядела Лера так, словно смирилась с казнью. — Прости меня. — Холмогоров закрыл глаза, не желая видеть, как она вскинет голову или усмехнётся в неверии. Но она этого не сделала. Резкие движения теперь ощущались непосильной задачей. Человек, выбившись из сил, не способен пробежать марафон. Вот так и девчонка не была готова тратить последние крупицы своей истощавшейся энергии на эмоции. — Я не знаю, что тебе сказать. И, наверное, ты меня никогда не простишь за вчерашнее, но я тебе обещаю: такого больше не повторится. Я сделаю всё, чтобы не повторилось. — Ты часто употребляешь? — почти беззвучно спросила Титова, рассматривая свои ноги. — Каждый день. Но я клянусь тебе, что завяжу. Клянусь, слышишь меня? — Я не верю, — она покачала головой, облизывая пересохшие от нервов губы. Этот день намеревался убить её переизбытком слишком травматичной информации, но он лишь вставал в очередь из себе подобных, а не становился неожиданным малоприятным сюрпризом. — Лер, я клянусь, — с нажимом произнёс Холмогоров и сделал неуверенный шаг вперёд, подняв глаза. — Никогда в жизни ничего подобного больше не произойдёт. — Ты клянёшься, что завяжешь или что больше не ударишь меня? — её голос сбился на последнем слове, будто провалился в колодец, таким чужим и далёким слышался. — И то, и другое. — Кос сделал ещё шаг к кровати, уменьшая расстояние между ним и той, кто сжалась на своей половине, обхватив колени двумя руками. — Всё будет как раньше. — Ничего не будет как раньше больше, — покачала головой Титова. — Уже никогда. — Поверь мне, пожалуйста. — Он присел на край кровати, думая, как бы взять Леру за руку так, чтобы не напугать. — Я всё исправлю. — Как? — она вздёрнула подбородок, потратив на это около половины тех сил, что в ней ещё сидели. — У тебя есть какие-то магические свойства, чтобы свести вот это? — Девчонка повернула голову так, чтобы Холмогоров увидел ссадину. Рассмотрел её во всей красе, полюбовался своим произведением искусства. — Не с кожи. Из моей памяти сможешь это вытащить, м? Её слова звучали как бомба, которую примотали к телу. Человек, способный нажать на кнопку и взорвать всё к чёртовой матери, сидел напротив Космоса. Она уже зажала большим пальцем красный кругляшок, уже намеревалась подорваться вместе с парнем, не понимая прописные истины, известные всем, кто когда-нибудь испытывал боль: ты сам — пластит. Гексоген — не больше, чем шутка, рассказанная за ужином. А потому нельзя убить того, кто сам для себя являлся взрывным устройством. — Не могу, — твёрдо ответил Холмогоров, — и мы оба это знаем. Лер, если это всё, то я могу тебя отвезти к Кате или куда ты захочешь. Но если нет, то дай мне всё исправить. Это было до жути эгоистично с его стороны. Давать ей иллюзию выбора, предлагать подкинуть монету с идентичными сторонами, а после удивлённо вскидывать брови, когда решка дублировалась. Но Кос искренне верил, что сейчас в её руках две таблетки, и Лере стоит выбрать одну из них. Закинуть пилюлю в рот и проглотить, принимая решение. Обычно капсулы разного цвета. Сейчас же они не отличались ничем. У девчонки не было никакого выбора. — Если бы я хотела всё закончить, — неуверенно начала Титова, — ты бы меня здесь не застал. Понятия не имею, как ты сможешь всё исправить, но… — Я обещаю, что исправлю, чего бы мне это ни стоило. — Космос подтянулся к ней ближе и положил свою ладонь поверх её сцепленных пальцев. Как можно заставлять выбирать человека, у которого в голове не существовало варианта, при котором она уходила от возлюбленного? Каким образом можно настолько извратить ситуацию, что наркотики и ссадина — это запятая после ужасающего деепричастного оборота, а не финальная точка? Как может посметь человек, под дозой распустивший руки, выкручивать всё в свою пользу? Извращение и гнусность. Вот как. Потому что весь этот разговор был перебором из эгоизма и желания оставить её рядом. Наплевав на состояние Титовой, потешить своё собственное уверение в её преданности. Срезать силки садовыми ножницами из её сидения в квартире даже после всего произошедшего. Послать на хуй палача возле плахи и крикнуть тому, что он облажался и может пойти домой. Ведь сегодня Космос не умрёт, ему не отрубят голову. Она спасла его, дав показания в защиту. Какая разница, что ей самой стоило это жизни, правда? Верх извращённого эгоизма. Самый его пик. Не иначе. — Ты боишься? — сжимая её ладонь своей, вкрадчиво спросил Холмогоров. — Да, — Лера не была готова врать, а потому ответила кристальной чистотой. Такой, от которой в своей жизни парень порядком отвык. Эта чистота была очень похожа на гранулы порошка. Такая же дорогая. — Иди ко мне, — Кос потянул девчонку на себя, и она пиздецки легко поддалась. Титова кинулась к нему на шею, зарываясь носом в волосы парня, так же отчаянно, как самоубийца ступает вниз с крыши. Утрамбовывая в голове то решение, которое приняла, оставшись в этой квартире до прихода Космоса. Это был чистой воды суицид — настолько сильно желать обмануться, заметить его разочарование в самом себе. Но она и не отличалась желанием к нормальной жизни, ведь так? Это же было её излюбленное увлечение: врать себе, когда на кону стояло буквально всё. Лера лелеяла эту слабость — доверять, так сильно, как не лелеет родитель своего новорождённого ребёнка. Она опекала своё сознание от мыслей о его вранье, блокируя понимание того, что Кос не завяжет, руками, которыми обвивала шею парня. Целовала его куда-то в висок, запечатывая непроизнесённые оправдания. — Прости, — шептал Космос ей на ухо. — Прости меня, пожалуйста. Слова выходили, облачались в радиоактивный пепел, проникали вместе с воздухом в ноздри девчонки и оседали внутри. Травили мозг токсичным ядом, разжижали изнанку хрупкой Титовой, делали её слабой. Такой, которую можно чуть отодвинуть и поцеловать. Жадно, глубоко, почти что насильственно. Ёбаный эгоизм. Ему бы так хотелось сейчас выпить из неё её саму. С мазком языка по пересохшим губам и слюной забрать весь тот свет, который ещё горел в Лере. Облепить себя им, как облеплялась тьмой его квартира. Притвориться, будто Холмогоров имел хоть какое-то малейшее право владеть таким же количеством грёбаного света, как она сама. Ведь у него раньше была подобная функция, он же умел быть настоящим. В какой момент она отключилась? Где остался тот сгоревший предохранитель? В дорожке первой дозы или раньше, когда он впервые очутился на Рижском рынке? А может, в него рикошетом попала пуля, выпущенная на бою в Раменском? Кос целовал Титову, зарывался рукой в её волосы, мигом отпустив даже толику страха причинить боль от засохшей ссадины. Он сам целиком состоял из боли, так пусть она поймёт хотя бы часть естества того, кто притягивал её ближе к себе на хрустящей хлопковой ткани пододеяльника. Возможно, тогда до Леры дошло бы, насколько сильно она проебалась, оставшись здесь этим вечером. Девчонка стягивала с Холмогорова пиджак, оставляя тот свисать с кровати, и перебирала в руках пуговицы на его рубашке. Истерика всё ещё жила в подушечках, оттого ладони с заметной периодичностью вздрагивали. — Ты правда этого хочешь? — он спросил так, словно его действительно интересовал ответ. — Мне нужно, — её сбитое дыхание коснулось губ парня. А ещё ей нужно было поумнеть, чтобы понять, что она сама себя сажала на цепь возле его ноги. Ей нужно было протереть свои опухшие от слёз глаза и увидеть, как сейчас напротив пробирался пальцами под её свитер тот, кто не заслужил и сотой доли любви, подаренной девчонкой. Ей так много чего было нужно в этой жизни сделать для себя самой, но она выбрала самое лёгкое: любить того, кому это было необходимо примерно на том же уровне, как гель для укладки. Что-то, что заставляет выглядеть подобающе. Любовь всегда украшает людей, будто косметика или драгоценности. Титова не была гелем для волос, она являлась чистейшим алмазом высшей пробы. Холмогоров зажал Леру в небольшой пинцет, поднёс на луч света и довольно хмыкнул. Кто не любит бесплатные, дорогущие побрякушки, правда? Кос стянул с неё свитер, отмечая про себя, как торчали рёбра девчонки. Она не ела ничего уже достаточно долго, медленно становясь похожей на человека с жуткой болезнью анорексия. Ему казалось, что те несчастные в самом начале выглядят так же. Разбитые и истерзанные, приближающиеся к гибели, сотканной собственноручно. — Ты ела что-нибудь сегодня? — проведя двумя пальцами по её щеке, спросил Космос. — Я… Нет, я не хотела… — она тараторила, а это всегда означало смущение. — Я даже забыла, честно говоря. — Пошли, — парень обхватил запястье Леры и мягко повлёк за собой, поднимаясь с кровати. — Тебе нужно поесть. — Мне нужен ты, — девчонка звучала почти умоляюще. — Я не хочу есть, мне нужно быть с тобой. — Я рядом, — тихо произнёс Холмогоров, подавая эту фразу как десерт: самое долгожданное за вечер, — и никуда не денусь. Пойдём, давай. Кстати, у меня есть для тебя кое-что. Он нащупал пиджак, почти упавший с кровати, и вытащил бархатную коробочку из внутреннего кармана. Титова напряглась непроизвольно. Это был инстинкт, как тот, который приказывает тебе пригнуться, если ты сначала оказался в центре бомбёжки, а после какой-то идиот решил позапускать салюты. Что-то о застывших мышцах, готовых к очередному побегу в бомбоубежище. Естественный процесс психики израненной травмой. Кос продолжал держать её запястье в одной руке, когда второй расщёлкнул небольшой замок. Внутри коробочки лежало ожерелье с несколькими камнями. Оно ощущалось статным, величественным, совершенно неподходящим той, для кого куплено. — Это что? — Лера смотрела на отражающие свет фонарей и Луны из окна камни, осторожно дотрагиваясь пальцами до гладкой поверхности и почти режущих граней. — Аквамарины. Очень похожи на цвет твоих глаз, только не такие яркие. Тебе нравится? — склонив набок голову и заглянув в лицо девчонки, спросил Кос. — Это… невероятно, — выдохнула Титова. Он выглядел удовлетворённо. Довольный тем, что ему удалось это сделать. Впечатлить Леру. Холмогорову нравилось впечатлять девушек ещё с юности. — Это что-то типа откупа? — Она приподняла бровь, вопросительно взглянув на парня и попав своим вопросом в самую точку. Космос ухмыльнулся, но скорее по той причине, что ему нужно было дать самому себе время на придумывание какой-то жизнеспособной версии этого неожиданного подарка, чем действительно желание похохотать над происходящим. Не располагала ситуация к смеху. Ей бы подошли слёзы или раскаяние. Что угодно, кроме ухмылки на лице. — Скорее попытки загладить вину, — правдиво прошептал Холмогоров, рассматривая, как аккуратно Лера пыталась прощупать каждый камень, словно через подушечку пальца определяла стоимость. — Примерь, — слегка подвинул ближе к девчонке украшение он. — Нет, — Титова мотнула головой трижды, убеждая их обоих в излишестве. И примерки, и самого подарка. — Я сейчас слишком зарёванная для таких брюликов. — Чушь, ты красотка. Кос уже было вытащил ожерелье, издали напоминающее дикое подобие ошейника, но Лера вновь покачала головой. Ей не хотелось ощущать камни и металл на своей шее. Определённо, не было никакого желания надевать то, что практически кричало о произошедшем прошлым вечером. Только воспалённая фантазия виновника каких-то действительно неадекватных событий могла решить, будто украшение способно излечивать раны. И речь вовсе не о физическом. Не то гонимая чем-то животным, не то его руками, девчонка моментально обвила шею Космоса, проводя пальцами по линии роста волос. Она заглядывала в глаза человеку, который был для неё без малого всем миром, и пыталась разглядеть нечто, напоминающее обещание. Какую-то призрачную красоту правды, похожую на рассеивающийся туман в утреннем лесу. Что-то, что можно идентифицировать как гарантию искренности слов. Титова не видела. Смотрела, наклоняя вбок голову, пробиралась вглубь Холмогорова, но на самом деле оставалась на самой поверхности. Словно он поставил невидимый барьер между ними прямо в сетчатку, разграничитель, обёрнутый колючей проволокой. Потому что Лера кололась, когда всматривалась слишком долго. Искала то, чего не было.

***

Она открыла заднюю калитку и протиснулась внутрь так, будто была каким-то мелким воришкой, решившим посягнуть на собственность жителей комплекса. Девчонка теперь даже не вспоминала, что когда-то это самое место было для неё чем-то вроде физически облачённых в жизнь страха и стыда. Воспоминания о том, как она юркнула в открывающиеся кованные ворота после секса с Витей или ссоры с отцом, не были готовы тягаться с тем волнением, которое отстукивало пульс в теле Титовой в эту минуту. Казалось, будто волнение проникло в каждую клеточку её организма, в самые мелкие закоулки сознания. По необъяснимой причине хотелось домой. В то место, где она росла. Самые обидные слова, сказанные папой, больше не виделись Лере реальными. Так работает человеческая память. Она очень избирательна. После ухода близких, как нарочно, мозг решает блокировать то, что причиняло боль в ходе жизни, оставляя лишь светлые пятна. Они пахли мамиными духами. Папиными сигарами, которые тот курил не слишком часто. Эти пятна пахли, как родители. И это было ровно то, что девчонка желала испытать сегодня: почувствовать себя дома. В безопасности. Природа, успокоившись, а может, решив не слишком мучить Титову, не швыряла хлопья снега Лере в лицо. Снежинки с ажурными резными краями падали ей на голову и плечи, оседали там, а затем растворялись в ворсе пальто, оставляя после себя небольшие ледяные капли. И девчонка рассчитывала на то, что так будет продолжаться и дальше. Ничто не захочет в этот день испортить ей поездку домой. Ни погода, ни её собственный разум, который за прошедшую с той ссоры неделю стал более параноидальным, чем когда-либо. Потому что она не перестала всматриваться в Коса. Не отпустила то, что скручивало её возле дверного косяка. Не смогла попрощаться с болью так же легко, как затянулась ссадина в области виска. Было бы глупо рассчитывать на молниеносное прощение, но Лера рассчитывала. Она была слишком глупа и наивна. Впрочем, ей было позволено подобное расточительство искренней веры во всепрощение. Ей всего лишь восемнадцать. Девчонка имела полное право доверять людям, пока те не доказывали обратного. Хотя, если так подумать, Холмогоров доказал. Но Титова… Она просто была слишком юна. Говорят, будто молодость всё прощает. Ошибки, безрассудство, глупые суждения о людях исключительно по первому впечатлению. И это правда. Примерно до двадцати можно верить в разные глупости, а через много лет отмахнуться от этого. Оправдаться былой неопытностью и незрелостью. Наверное, Лера решила разыграть эту карту до конца, раз осталась жить вместе с человеком, от которого стоило бы нестись сломя голову. Но молодость простит, да и сама девчонка поспешит вслед за ней. На ближайшие пару лет они всё же лучшие подружки. Титова понятия не имела, зачем конкретно плелась домой. Она оправдывалась самой себе, мол, нужно проверить какие-то бумаги отца, выяснить, зачем и почему тот оставил в наследство младшей дочери, натурально, всё имущество. Но это такой же обман, как проснуться после кошмара, заявив, что не помнишь конкретику, что снились лишь рваные кляксы. Ты ведь точно знаешь, что тебе снился толчок в плечо и удар виском о дверной косяк. Но врёшь. Потому что спрашивает об этом наяву как раз тот, кто и толкнул. А значит, ложь в этом случае — во благо. Во избежание напоминания. — Лер, — громкий крик вырвал девчонку из своих мыслей, когда она уже почти добрела до подъезда. Яна не слишком быстро бежала к школьной подруге, осторожно придерживая полы пальто. — Привет! — Привет. — Титова обернулась, отмечая, что не видела подругу со своего дня рождения и уж если когда был месяц, в который произошло слишком много событий, которыми стоило бы поделиться, то это однозначно прошедшие тридцать дней. — Я слышала про твоих родителей. — Волкова ковыряла носом снег, остановившись совсем близко к Лере, буквально на расстоянии вытянутой руки. Ровно так стоят те, кто достаточно, но не слишком близок. Хорошие приятели, которых вряд ли назовёшь друзьями. — Прими мои соболезнования, мне жаль. — Спасибо, — кивнула девчонка. — Поднимешься? — Она мотнула головой наверх, в сторону окон своей комнаты. — Не, я спешу, — Яна сконфуженно улыбнулась, чуть встряхнув сумку, зажатую в правой руке, — мне ко второй паре. Но я обязательно позвоню тебе, и мы увидимся, хорошо? — Конечно. Титова смотрела в спину удаляющейся подруги, пытаясь вспомнить, какого чёрта она сама никуда в итоге не поступила. Нет, конечно, Лера где-то там числилась, но эта информация была до того неважной, что девчонка даже не удосужилась записать на какой-нибудь несчастный клочок бумаги название ВУЗа. Она решила порыться в документах отца, раз уж всё равно приехала. Ну должно же у него быть хоть что-то об образовании младшей дочери. Всё ощущалось иначе. Металлическая дверь, которую Титова потянула на себя, зажав цифры на кодовом замке. Лестница на третий этаж, в ступенях которой можно разглядеть следы от сбитых набоек каблуков. Перила с одним заусенцем в пролёте между вторым и третьим этажом. Это всё резко повзрослело для Леры, стало уже не воспоминаниями из детства, а тяжкой ношей осознания: в квартире на третьем этаже никто не будет вкручивать серьги-гвоздики с жемчугом себе в уши прямо перед тем, как отправиться с супругом на оперетту. Не станет никто наливать себе сантиметр виски в бокал и цедить тот, пока жена готовилась к просмотру «Летучей мыши». Теперь в каждой комнате замер образ родителей, оставаясь там невидимым призраком из прошлого навсегда. Разве что изредка призрак будет пробираться меж её рёбер и оборачиваться болью, которая тоже не уйдёт уже никогда. Титова провернула трижды ключ в замочной скважине, немного помялась и открыла дверь, резко выдохнув. Она готовилась к моменту, когда останется один на один с тем местом, в котором абсолютно точно не должна стоять мертвецкая тишина. В доме родителей, любых, не только её, для ребёнка не должно быть ощущения морга и похоронной процессии. А здесь, кажется, даже воздух наэлектризовался и стал издавать потрескивания, напоминающие «Траурный марш» Шопена. Классика, которую ты не хочешь слушать. Это не «Лунная соната». Не ласкала слух. Лера закрыла дверь, бросила связку ключей на тумбочку и провела двумя пальцами по лакированному дереву, придирчиво оглядывая подушечки, собравшие на себе слой пыли. Девчонка как никогда напоминала Наталью Петровну. Мама делала ровно то же самое, приезжая на дачу или заходя в комнату к дочерям. Наверное, этот жест — нечто семейное, вплетённое в генетический код Титовой. Лера почувствовала, как задрожал её подбородок, когда она кинула острый взгляд на несчастную тумбу. Туда, куда улетел «левый» паспорт девчонки. Она была бы рада не вспоминать это, но подреберная боль сама подкинула ту ссору с отцом. Пустила импульсы прямо в мозг, а после и в слёзные железы. Ощущения, по правде говоря, до одури мерзкие. Настолько, что хотелось найти телепорт, отправиться в пятое декабря и изменить всё. Поехать не к Косу, а домой. Забежать в квартиру, обнять папу и сотни раз признаваться ему в любви. Возможно, Игорь Владимирович бы посчитал дочь сумасшедшей, вытвори она нечто подобное, но он был бы рядом. Живой. Здоровый. Недовольно выдыхающий из-за какого-нибудь проступка Леры. Пускай. Всяко лучше, чем рыдания, которые сейчас пробивали девчонку, будто высокое напряжение тока, и вопль, сглатываемый всё теми же призраками. Один из них недовольно поджал губы, а второй отпил виски, обернувшись на звуки истерики из коридора. Титова провела в квартире родителей два часа. Она сидела в кабинете отца, забравшись в кресло с ногами, и рассматривала тот хаос, в который превратила комнату сама в день похорон. Катя, судя по всему, не заходила сюда, иначе каждая бумажка была бы убрана на место. Девчонка оглядывала созданный ею бедлам, то и дело всхлипывала, рассчитывая, что боль между третьим и четвёртым ребром рассосётся. Какая наивная чушь. Главный козырь раздирающей тебя боли — её перманентность. Постоянство, умение засесть так глубоко, чтобы до неё не добрался никто и никогда. Она умеет прятаться за сиюминутными радостями, притворяться счастьем, рассчитывая подловить свою жертву в ту секунду, когда несчастный меньше всего рассчитывает получить удар острым клинком точно в сердце. Человек точно знает, когда боль расчищает себе путь перед выходом на передний план. Потому как это чувствуется, будто клинок не просто засадили — его провернули по часовой стрелке несколько раз. И сейчас Лера ощущала: из неё текла багровая струйка, затекала в пупок и впитывалась в край джинсов. Боль играла на главной сцене для своего единственного зрителя — восемнадцатилетней девчонки. Вне всякого сомнения, эта сука ждала овации в конце спектакля.

***

Титова приехала домой к Космосу, когда уже стемнело. И пусть в феврале солнце скрывалось всё ещё слишком рано, около шести вечера, Лера вернулась действительно позже, чем планировала. Часы в коридоре показывали половину десятого. Девчонка кинула на них беглый взгляд, закрыв за собой дверь. Она в последние полтора месяца каждый день просто уезжала куда-то. Бесцельно бродила по улицам, часами занимала столик возле окна в кафе, цедя единственную чашку кофе. Убивала в прямом смысле слова время, рассматривая глобальное потепление, решившее прийти в конце последнего зимнего месяца. Дождь лил чуть ли не ежедневно, дополняя своими тарабанящими по окнам заведения каплями общее ощущение подавленности внутри одинокой посетительницы. — Кос, я вернулась, — крикнула она в тишину квартиры. — Ага, — донеслось из кухни. Очень неестественно спокойно. Слишком размеренно, что ли. Титова сняла пальто, стряхивая с него капли, и повесила то на крючок. Она специально делала всё медленно, не желая выяснять, почему именно парень говорил так. Она знала почему. И именно по этой причине не хотела выяснять. Обманываться всегда больше нравится, когда ложь приятная. Не тогда, когда она вдарит тебе кулаком по солнечному сплетению. Лера аккуратно заглянула на кухню. Туда, где Холмогоров раскинулся в вальяжной позе, практически стекая со стула, как подтаявший пломбир. Парень перевёл ленивый взгляд, и нужно было быть конченой идиоткой, если хочешь притвориться, что ты не замечаешь очевидного. Он был под дозой. Девчонка плавно выдохнула, прикрыла глаза, развернулась на пятках и неимоверными усилиями сохранила осанку, отправившись в спальню. Её разрывало изнутри. Агония в черепной коробке не позволяла мыслить рационально, по крупицам собирать факты в картину происходящего. Хотелось сбежать. Убраться как можно быстрее. Не видеть его такого. Не разговаривать. Титова чувствовала ледяной сквозняк, облизывающий хребет, когда резко распахнула двери шкафа и вытащила оттуда сумку, с которой когда-то вошла в эту квартиру. Она кидала внутрь только те вещи, с которыми пришла, не желая забирать ничего лишнего. В первую очередь колье. Ох, его Лера однозначно прихватывать не планировала. Теперь оно не просто виделось откупом, оно стало явственным доказательством: доверие можно купить. Обменять на возможность наврать опять, зная, что один поход в ювелирный исправит даже самые жуткие ситуации. Девчонка продолжала кидать вещи внутрь, рассчитывая удержать на своём лице достоинство. Выйти в коридор с гордо поднятой головой, швырнуть в Коса ключи и больше никогда не появляться в стенах, так часто видевших Титову буквально разбитой. И у неё бы вышло это, имей она другой характер, как у сестры, к примеру, или просто умение держать это самое достоинство. Но Лера не справилась. Она взаправду тряслась от негодования, которое, естественно, нужно было выплеснуть. И адресат сейчас улыбался, ведя глазами по кухонному гарнитуру. Девчонка с грохотом швырнула на пол сумку, практически побежав на кухню. Ей нужно было сказать всё, что она думала. Необходимо выплеснуть всю ту ярость, которая собралась ядом на кончике языка. Она, блять, хотела испортить ему этот приход. Потому что Холмогоров не заслужил испытывать даже долю приятных ощущений. Если кому и должно быть сейчас погано, так это ему. Космос не изменил свою позу от слова совсем. Откинувшись головой на стену, он вяло барабанил по столу, расплываясь в улыбке, когда Титова замерла в дверном проёме, упираясь плечом в то место, которое сейчас выглядело как точка невозврата. Дверной косяк. Лера смотрела во все глаза, пытаясь не упустить из виду ничегошеньки. Она даже задержала дыхание, будто если впустить в лёгкие кислород, воспоминания об этом моменте станут чуть более блёклыми. А ей хотелось отпечатать в памяти этот момент в первозданном виде. — Кос? — Девчонка слегка нагнулась, заглядывая ему в лицо. — Космос? Он продолжал как-то бесцельно мотать головой из стороны в сторону, рассматривая теперь уже пол. Пальцы на руках едва заметно подрагивали, а губы растягивались в улыбке, означающей одно. То, что она и так поняла, лишь заметив его на кухне. — Ты чё, опять… — не успела Титова договорить, как он поднял на неё взгляд. И резко стало бессмысленно продолжать свой вопрос. Потому что ответ был очевиден. Он опять. Она знала это состояние. Видела его уже с десяток раз, когда списывала на что-то другое. Просто раньше Лера воспринимала раздражительность за плохое настроение. Какой-нибудь резкий ответ видела как нежелание Коса разговаривать на ту или иную тему. Улыбку адресовала какой-нибудь глупости вроде удачной сделки или тому, что парень встал с «той ноги». Титова шарила руками вокруг истины, подхватывала удобную ложь и радовалась, что та — не нечто страшное. Но сейчас девчонка собралась и посмотрела ровно на причину такого поведения Холмогорова: у него приход. Как у любого другого наркомана. Да, не такой, какой она привыкла видеть в кино. Да, он не валялся на полу, закатывая глаза в удовольствии. Но какая разница, во что завёрнут ужас? В мусорный мешок или в блестящую упаковочную бумагу? Один хер внутри пиздец. — Не ори! — Сумасшедший оскал, который другая бы приняла за улыбку, полоснул по груди Леры. Чётко там, где находилось сердце. — Ты же обещал! — Она оглядывала его, пытаясь заметить хоть что-то от того человека, которого знала. — Ты же клялся, что завязал! — Башка трещит, — продолжал дико лыбиться парень. — Заткнись. — Ты мне, сука, клялся! — заверещала девчонка. Резко с лица пропало даже подобие улыбки. Титова ни разу в жизни до этого не видела, чтобы эмоции так быстро сменяли друг друга. С практически абсолютного счастья до ненависти. В глазах Холмогорова, если присмотреться, можно было разглядеть дьявольский огонь. Он плавил ртутно-голубые радужки, потому что настолько расшириться зрачки не могли, это было нереально. Его глаза походили на два горящих угля. — Я сказал, чтобы ты перестала верещать. — Космос поднялся со стула, неустойчивым шагом двинувшись в сторону Леры. Полусогнутые колени держали массу тела на себе лишь чудом. — Ты ёбаный наркоман! Сука! — кричала девчонка. Это произошло не быстро, как-то даже нехотя. Но она не дёрнулась в попытках спастись. Не убежала. Титова просто не ожидала от него того, что произошло дальше. Ей и в голову не могло прийти, что он сейчас не проковыляет мимо, а после с хлопком не закроет за собой входную дверь в квартиру. Звонкий звук дошёл на секунду раньше самого удара. Ладонь шлепком опустилась на щеку Леры, отчего та отшатнулась в сторону, не упав благодаря чему-то необъяснимому. И пусть Космос в его состоянии просто не был способен ударить девчонку сильно, он всё равно в разы превосходил её физически, даже под лошадиной дозой порошка. Но сейчас она, наверное, позаимствовала у него те мышцы, которые атрофировались под действием кокаина, а иначе как объяснить, что Титова даже не заорала? Не кинулась в ответ. Не удостоила парня уничтожающим взглядом. Она подорвалась с места и унеслась в ванную, наспех закрывая небольшой замок в двери. Лера тряслась, держась за ручку двери, чувствуя, что она точно раскрошится, если Холмогоров её дёрнет на себя. Не было ни единого шанса остаться в адеквате, удерживая металл ручки в ладони, зная, как за дверью разъярённый парень готов ворваться внутрь убежища девчонки. Она не хотела бы проверять, что Кос сделает, войдя в ванную. Потому как второго удара Титова просто не выдержит. Сглатывая солёные слёзы, ставшие уже такими привычными атрибутами повседневности, она вслушивалась. Напрягала слух, немного щурила глаза и задерживала дыхание. Сквозь рыдания Лера услышала, как хлопнула дверь. И в прошлый раз это испугало её. Когда Космос ушёл в таком состоянии куда-то, девчонка тряслась. Но не сейчас. В данный момент она была благодарна Господу, что человек по ту сторону двери свалил. Что он точно больше не тронет её и пальцем. Она вопила, рискуя порвать связки. Била руками по плитке на стене, истошно орала от этой боли. Не физической, само собой. Пощёчина — самый ласковый вид удара, если можно использовать подобное прилагательное касаемо насилия. Но в этой поганой ласке заключалось столько мерзости, что Титова пыталась переорать её. Заставить испугаться своего голоса и, пятясь, свалить из жизни девчонки. Он ведь даже не предупредил. Не подал сигнал бедствия. Космос опускался на дно и не выпускал в небо свод красных искр, как это делают лайнеры, терпящие крушение. Холмогоров уже дотронулся носками до дна, Лера это видела, но отчего-то парень не пытался хотя бы просить о помощи. Или наоборот, он орал о ней? Устраивая эти истерики, смотря бешеным взглядом или общаясь на непонятном языке. Может, так выглядели его искры рубинового цвета? Титова не знала. А потому и рассмотреть их вовремя не могла. А теперь… теперь было уже поздно. В этот раз было больнее, хотя по всем законам не должно. Она же проходила этот урок раньше, так почему сейчас пощёчина не казалась ей просто повторением? Рана, вовсе не внешняя, вспыхнула куда болезненнее, чем должна бы. Отрикошетила после того удара виском в дверной косяк, пролетела сквозь недели и обрушилась на её щёку. Вот поэтому было так больно. Когда дважды бьют в одно место, оно заведомо слабое. Лера захлёбывалась собственным рёвом, сидя на коленях и сжимая край ванны до боли в костяшках пальцев. Она стремительно перебирала в голове каждую минуту их отношений, пытаясь определить тот момент, когда прямая превратилась в дугу, направленную вниз. Где они пропустили тот поворот с указателем «Счастье»? Когда она сбежала от родителей? Переехала к нему? В какой момент всё стало настолько плохо? Лере казалось, что они с Косом странные. Одновременно и он, и она являлись и частицами, и античастицами. Аннигилировали друг друга морально, оставляя физическую форму не тронутой. Скорее всего, она тоже делала ему больно, а иначе какого чёрта он подсел на наркоту? Ведь всё же было хорошо! Но это раньше. И физическая оболочка частиц оставалась целой тоже достаточно давно. Теперь на ней виднелись аж две раны. Одна — затянувшейся ссадиной на линии роста волос. Вторая — незримым отпечатком пятерни под краснотой щеки, разогревшейся от нового рыка, который вырвался из груди Титовой, когда она сдалась, прекратив обманывать саму себя. Не осталось больше никакой оправдательной мишуры. Теперь точно нужно было уходить от Космоса. А дальше будь что будет. Так странно терять уверенность в чём-то, что до последнего оставалось нерушимым. Смотреть, как скрывается из вида величественная глыба, огромная скала, стоящая вплотную к океану. Пропадает под натиском бушующей в шторм воды. Потому что Кос казался гарантией защищённости, а теперь он — сосредоточение опасности. Лера продолжала вопить, тонкая кожа на губах рвалась из-за того, насколько сильно девчонка напрягала рот в секунды очередного выброса эмоций через крик. Титова проводила языком по нижней губе, слизывала свою собственную кровь, сглатывала её вместе с вспененной слюной и снова орала, истошно разбивая костяшки пальцев о ванну. На белой краске, покрывающей чугун, оставались красные полосы, которые Лера тут же смазывала в новом ударе. Она кричала обо всём сразу. О Космосе. О родителях. О своей жизни. Хотелось выплюнуть каждый мерзкий день, растереть его по ванне и смыть струёй ледяной воды. Хотелось, чтобы это всё закончилось. Потому что, видит Бог, девчонка не выдержит. Если завтра произойдёт даже какая-нибудь пустяковая глупость, проезжающий мимо автомобиль окатит её из лужи, образовавшейся от подтаявшего снега, Титова просто сдастся. Объявлять капитуляцию перед судьбой в самом начале жизни — это, пожалуй, самое жалкое, что можно себе представить. Но она была готова. Лера уже ощущала: хоть малейшая ерунда — и она поднимет руки ладонями вперёд, понуро опустит вниз голову и шагнёт с той самой скалы, которая, на самом деле, была вовсе не Холгоровым. Этот утёс, обточенный водой, состоял из самообмана, который разрушался. На нём не осталось веток или выступов, не за что было уцепиться в случае падения. Идеальная гладкая поверхность. Для самоубийства — самое то. А ведь Титова была суицидницей, в этом больше никакого сомнения не осталось.