Малолетка

— Да, ещё, — откинув назад голову, Лера провела пальцами по своей шее, чуть царапая натянувшуюся кожу. Девчонка прикрывала глаза, надеясь, что у Гоши они широко распахнуты. Он был обязан видеть, насколько грязной она может быть, трахаясь третий раз за ночь с перерывами на сон. Впрочем, этот подход можно было считать утренним: сосед этажом ниже прямо сейчас делал зарядку на балконе, прислушиваясь к громким стонам сверху. Титова всегда считала его извращенцем. Этот мужик уже лет пятнадцать ходил с потрёпанным портфелем, в старомодных очках с огромными линзами и в длинном плаще болотного цвета. Сосед слишком сильно походил на Чикатило, а потому Лера не удивилась бы, найдя однажды на лестничной клетке пару окровавленных ножей. — М-м, быстрее, — задыхаясь, скомандовала она. Морозов обхватил пальцами тонкую талию девчонки, ускоряясь, и ненавидел её собственные ладони в этот момент, крепко сжавшие грудь. Растрёпанные белокурые волосы спускались по изящной спине, рисовали на ней, как на холсте, узоры. Титова выглядела так, будто ей хотелось стать пошлой версией себя, специально выведенной формой для публикации в журнале с откровенно эротической направленностью. Лера пыталась поддерживать ритм, заданный парнем, изо всех сил старалась понять амплитуду, с которой нужно было двигаться, но Гоша насаживал её так быстро на себя, что единственная оставшаяся возможность участвовать в сексе — стон, то и дело сбивающийся на крик. Когда же темп стал совсем сбивчивым, даже хаотичным, Титова отчаялась. Перед тем, как Морозов кончал, Лера всегда переставала улавливать происходящее. — Скажи, только честно, — пальцы Гоши продолжали держать девчонку на себе, не разжимались, фиксировали юное тело, словно в струбцине, — ты не хочешь ехать в ЗАГС, да? — С чего ты взял? — усмехнувшись, Титова вскинула голову и отбросила несколько прядей, прилипших к губам, назад. — Потому что через пятнадцать минут выходить из дома, а теперь нам обоим нужно идти в душ, — парень ухмыльнулся, разглядывая красные пятна, растёкшиеся по её груди, шее и щекам, как если бы все сосуды в этой области разом полопались, образовав дополнительный барьер вроде второй кожи. — Я быстро сбегаю в душ и через пятнадцать минут буду стоять на пороге, вот увидишь! — Лера бегло чмокнула его в губы, тут же поднявшись, лишь бы поцелуй не перетёк в нечто большее. Даже если этот утренний секс, совершенно непривычный для двух людей, обычно давящих кровать до победного, и был каким-то хитроумным планом, девчонка не разрабатывала его специально. Это вышло ненамеренно, а потому и провал операции болезненным не ощущался. Она действительно не собиралась пропускать поездку в ЗАГС. Они вышли из подъезда на три минуты позже, чем планировали, шуточно обвиняя друг друга в нежелании подавать заявление. Их укоры из серии «так и скажи, что твоя мама против нашего брака из-за той вазы» вызывали смех, долетающий до окон квартиры на втором этаже, где явный подражатель стиля Андрея Романовича дрочил в ванной, выкрутив вентиль холодной воды на максимум. Зарядка — это, конечно, хорошо, но вот кончить с утра от звукового порно-сопровождения… Медведковский ЗАГС выглядел как унылое местечко. Его не спасал цвет стен, частью окрашенных в оттенок морской волны, и не добавляли праздничного настроения два переплетённых между собой кольца над входными дверьми. Одинокое строение смотрелось инородно, будто его поставили здесь по ошибке, перепутали расположение, сверяясь с планом расстановки домов в районе. Внутри тоже всё отдавало совковой меланхолией. Сидящий при входе охранник, от которого разило перегаром, местами пожелтевший тюль, скрывающий это убожество от посторонних глаз, которые, безусловно, заглянули бы в окна, представься им такая возможность. Но самыми депрессивными из всего этого «великолепия» выглядели женщины, спешащие к восьми утра на работу со вторника по воскресенье, дабы соединять сердца людей и пришвартовывать те в семейные гавани. Одна из представительниц «общества по сбрасыванию якорей» принимала этим утром заявление от девятнадцатилетней девчонки, короткая юбка на бёдрах у которой перекручивалась при каждом шаге, и двадцатилетнего парня, нагло засунувшего руки в карманы брюк. Он рассчитывал, что это выглядело достаточно самоуверенно и не выдавало того волнения, которое крутилось в нём вихрем, сплетая воедино внутренние органы. — Присаживайтесь, — женщина с замысловатой причёской, под волосы в которую она была просто обязана вставить несущую конструкцию, дабы держать это всё, подняла глаза на мнущуюся возле дверей кабинета пару и показала тем рукой на два стула возле своего стола. — Вот, возьмите листы, ручки, и заполните по форме, пожалуйста. Образец на столе. Это напоминало анкету, какую Лера в школе делала и сама. В специально отведённых окошках нужно было вписать свои данные, вплоть до национальности, рассказать о прошлых браках, если таковые имелись, и оставить свою размашистую подпись. Впрочем, напоминало это анкету лишь по форме, но точно не по содержанию. Вряд ли эта милейшая женщина, поджимающая губы в ровную линию, подавляя зевок, ожидала в самом низу увидеть пожелание хозяйке анкеты или сложенный в конвертик лист с сюрпризом внутри. Есть вероятность, что она бы не обрадовалась вложенной в него наклейке. — Вот, я всё, — Лера отодвинула от себя заполненный формуляр, надела колпачок на шариковую ручку и закрыла паспорт. — Я вроде тоже, — пробормотал Морозов, бегая глазами по строчкам и сверяясь с образцом. — Давайте мне, — дама, умеющая сооружать Пизанскую башню на голове, протянула вперёд ладони, тут же вцепилась в поданные ей листы и деловито положила их перед собой. — Паспорта тоже. Пока работница вчитывалась в данные, перепроверяя те в красных книжечках, Титова увлечённо рассматривала фигуру Купидона с завязанными глазами. Маленький мальчик с крыльями, как у ангела, натянул тетиву, целясь стрелой чётко в голову женщине. Лера поочерёдно закрывала то один глаз, то другой, от скуки разглядывала покрывшийся пылью символ любви, пока Морозов рядом сосредоточенно смотрел в одну точку на столе, уже забив на тот факт, что его нервозность была заметна невооружённым взглядом. — Валерия Игоревна, у вас первый брак? — делая какую-то пометку на одном из листов, спросила женщина. — Да, первый, — кивнула девчонка, выпустив из взора Купидона. — А у вас, молодой человек? — работница отложила первое заявление и взялась за второе. — А? — Гоша встрепенулся, словно несколько минут до этого находился в гипнотическом трансе, а теперь резко вышел из него. — Первый. — Точно? — хмыкнув, Титова обернулась к закатывающему глаза парню. Ей казалось, именно она должна нервничать и переживать, но, наверное, волнение приходило только вкупе с той радостью, которая так и не соизволила окутать Леру в объятия за все три дня после предложения. Закусывание губы и отрешённый взгляд — это ведь про невесту, так? Именно ей уготована роль трясущегося от страха тельца, одетого в пышное белое платье. Из них двоих все основные признаки нервного расстройства демонстрировал именно Морозов. Его то лихорадило, что он пытался скрыть за тканью карманов брюк, то, наоборот, каменел, вот как сейчас, становясь похожим на собрата того позолоченного Купидона, навсегда застывшего с луком в руках. — Так, это ваше, — женщина протянула вперёд паспорта, глядя на будущих молодожёнов с явным скептицизмом. На своём веку эта дамочка повидала такое количество нервно озирающихся пар, так часто видела, как те переглядывались между собой с робкими улыбками, что её, казалось, нельзя было пронять ничем. Пожалуй, она была одной из тех женщин, которые не рыдали в конце «Москва слезам не верит», потому что искренне считали, что такой любви не существует. Слишком уж часто эта же самая дамочка принимала заявления на расторжение брака. — А когда регистрация? — хрипло спросил Гоша, отдавая свой паспорт Титовой. У них уже это началось: за документы в паре отвечала Лера. — Через три месяца, — ухмыльнулась женщина. — Ну что, потерпим? — Морозов взглянул на девчонку, убирающую их паспорта в подаренную им самим сумку. — Как будто у нас есть выбор, — Титова рассмеялась чересчур легко. Ей бы стоило притвориться взволнованной, но она потратила весь запас нервов на том ужине в «Авроре». Пчёлкин своими словами, взглядом исподлобья размешал её нервную систему в лейкоцитах и плазме, а после подставил небольшую трубочку, выпив этот коктейль до последней капли. Скорее всего, со стороны это было похоже на то, как если бы Витя решил попробовать «Ламборджини». Выпивал всю Леру без остатка, посыпая сверху не корицей, а своей улыбкой на прощание. Бесспорно, получилось эффектно. — Двадцать четвёртого июля, двенадцать часов ровно, — заключила женщина, вписывая в толстый журнал данные брачующихся. Титова всегда считала, что людям предлагают выбрать самый оптимальный и удобный для них день, но, видимо, это было такой же фантазией, как возможность однажды выйти замуж по любви. Лера не знала, любила ли она Морозова. Более того, она понятия не имела, любила ли хоть кого-то по-настоящему в своей жизни. Да, был Кос. Да, она тогда искренне верила, будто чувства к нему — это то самое, однако по прошествии времени всё очевиднее становилось желание семнадцатилетней девчонки быть нужной, принадлежать кому-то. Вряд ли это называют тем заветным словом на букву «Л». Потом появился Пчёлкин. И даже если бы она была убеждена, что Витя смог-таки вызвать в ней шесть букв, выжженных клеймом на сердце, не призналась бы никогда в жизни. У Титовой в голове стоял какой-то блок, закрывающая сознание ширма с запретом на любовь. Иногда она пыталась вспомнить, в какой момент её отношения с Холмогоровым пошли по наклонной, и ответ был очевиден: наркота, но Лера по неведомой причине решила, будто всё испоганило её признание в любви во время секса. Может быть, как раз поэтому она не признавалась ни в чём ни себе, ни Пчёлкину. Боялась испортить то, что и так превратилось в груду металлолома. А теперь был Гоша. И любовь к нему ощущалась запретной, табуированной темой. Чем-то таким, во что не хотелось верить, не было ни малейшего желания принимать. Чем-то, что было обязано не родиться, как нежеланный ребёнок после случайного секса. Вполне возможно, почувствуй Лера те самые до ужаса избитые и клишированные бабочки в животе, она бы записалась на аборт в ближайшую женскую консультацию. Она не хотела, чтобы их отношения разрушились из-за какой-то дурацкой любви. — Что ты ответила в графе про смену фамилии? — натурально плюхнувшись на сиденье с тканевой обивкой в «Девятке», спросил парень. — Я написала, что фамилию менять не буду. — От честного ответа на лице Морозова проступила неуверенная ухмылка, абсолютно не сочетающаяся с хмурыми бровями. — Катя поменяла фамилию, так что если это сделаю и я, то Титовых больше не останется. — То есть, дело не в том, что я Морозов? — Вставив ключ зажигания, Гоша провернул его, и автомобиль издал характерный рык. — Нет, дело в том, что я Титова, — пожала плечами Лера. — Ну, получается, через три месяца всё, холостяцкая жизнь закончится. — С неподдельным энтузиазмом Морозов прокрутил руль влево, отъезжая от сиротливого здания, на ступенях которого стоял юноша. В руках у того был букет из нескольких красных роз, обмотанный прозрачным целлофаном с кружевным рисунком по краю. Он кого-то взволнованно ждал, проверяя наручные часы через каждые пару секунд. — Ты так говоришь, как будто это конец жизни вообще, а не холостой, — расхохоталась девчонка, оглядываясь назад, когда машина медленно поехала дальше от ЗАГСа. — Да не, наоборот. — Юноша переминался с ноги на ногу и снова посмотрел на часы. Он даже не успевал до конца опустить вниз руку, как поднимал её обратно на уровень глаз. — Но, думаю, особо ничего не поменя… Титова практически переползла на заднее сиденье, пропуская мимо ушей рассуждения Гоши об их совместном будущем. Ей нужно было узнать, дождётся ли этот парень кого-нибудь или его сердце разобьётся, осколками рассыпавшись на ступенях возле входа в дворец бракосочетания. К счастью, Морозов так увлёкся построением воздушных замков, что выезжал на основную дорогу чертовски медленно. Лера боялась пропустить развязку этой истории, происходившей на её глазах, как сериал в режиме реального времени. Финал планировался с минуты на минуту, и если бы Гоша хоть чуть-чуть поднажал на педаль газа, девчонка натурально выскочила бы из авто находу. «Девятка» почти завернула за угол, а Титова почти пробила головой стекло со своей стороны, когда она заметила бегущую к ЗАГСу девушку. Та размахивала руками над своей головой, перепрыгнула небольшой бордюр и, буквально взлетев по лестнице, оказалась в объятиях парня, чьи глаза должны были сростись с минутной стрелкой часов за всё время ожидания. — … так что штампы же ничего не изменят, — заключил Морозов свою мысль, которую Лера бесцеремонно прослушала.

***

Девчонка моргнула, вздрогнув. Возможно, от того, как лихо распахнулась дверь. Может быть, по той причине, что отблеск свечи на столе полоснул по листу со списком трат за последний месяц так резво, словно успел преобразоваться в клинок кинжала. Титова не была до конца уверена в причинно-следственных связях произошедшего. — Валерия Игоревна, извините. — Впрочем, дверь не то чтобы распахнулась. Всего лишь позволила мужчине в запылившемся рабочем комбинезоне просунуть голову в не слишком большую щель. — Но там ваш друг… — Какой ещё друг? — светлые брови сошлись точно на переносице, когда Лера оторвала взгляд от пункта «Питьевая вода» буквально на секунду. — Не уверен, что правильно запомнил имя, — мялся мужчина. — Высокий такой парень, под два метра ростом. Он залез на стремянку и вешает картину, а это… — Я убью его! Листок улетел в сторону, и пролети он ещё хотя бы сантиметр, всё здание, являющееся историческим наследием Москвы, рисковало превратиться в одно сплошное кострище. Стопки бумаг лежали на столе девчонки, чьи руки, так казалось, были насквозь пропитаны горючим. Во всяком случае, она ощущала раздражение, как нечто легко воспламеняемое. Она шла в общий зал из кабинета, который до сих пор со скрежетом называла своим, натурально слыша, как стук её каблуков что-то взвинчивал внутри. Раздражение и абсолютное непонимание происходящего резкими точными звуками надрывали перепонки в каждом шаге. Стоящий на третьей из пяти ступенек стремянки Холмогоров почти снимал верхний слой пыли с потолка, практически прикасался к слоям истории, налипшим на все стены этого величественного здания. — Кос, — прикрикнула Лера, остановившись за спиной парня, которому не было никого дела до неё. Его интересовала ровность повешенной рамы. — Космос! — А? — он резко развернулся, еле удержавшись на хлипкой стремянке, явно не рассчитанной на такие габариты человека. — Ты чё, дебил? — фыркнула девчонка. — Ты нахера туда залез? — Ты же сказала вешать картину! — Холмогоров хмурился, пытаясь понять причину недовольства, обрушившегося на него просто так. Словно ей доставляло удовольствие нарываться на ссору. — Я сказала контролировать, как вешают картину! — Титова взвизгнула, будто бы её голосовые связки немного надрезали, пока она говорила. Его инициативность в последнее время переходила границы. Космос стал появляться в галерее с заметной регулярностью, очевидно, подменяя на этом бдении, как тратятся деньги фонда, Сашу. И Лере не было никакого дела, почему Кос готов переквалифицироваться в разнорабочего лишь переступая порог помещения, она не задавалась вопросами, какого хера ездил именно он… это всё не интересовало девчонку. Щемящее где-то в затылке ощущение, словно происходящая подготовка к свадьбе — это всё нелепая шутка, преследовало Титову буквально по пятам. Иногда создавалось впечатление, что Лера наблюдает за всем как бы извне, отстраняется, пытаясь рассмотреть весь пиздец целиком, заглянуть в перспективу. Почему-то она считала, что и дальше их с Гошей семья будет напоминать скорее карикатурный бред, чем счастливую ячейку общества. Наверное, по этой причине регулярно заглядывающий в галерею Кос был глотком свежего воздуха, пусть девчонка и изламывала в недовольстве свои брови с завидной частотой. Холмогоров стал отголоском того времени, когда адреса свадебных салонов не значились в списке дел на день, а выбор ресторана не ограничивался одним ужином на двоих. Космос ощущался посланником прошлой жизни, в которой пусть и не всё было счастливо, зато совершенно точно ничего не напоминало водевиль. — Так чё, мне слезать? — вполголоса спросил Кос, придерживая одной рукой край багета. — Нет, жить там останься! — привычно рявкнула Титова. Сильнее наказуемой, как известно, инициативы Леру раздражали только совершенно тупые, очевидные вопросы парня. Как будто ему было жизненно необходимо натягивать её нервные окончания по всему телу, смотреть, смогут ли они прорваться сквозь кожу, оставшись кровавыми пятнами на бежевом платье в обтяжку. — Ты нервная в последнее время, — Холмогоров бурчал себе под нос, нехотя слезая со стремянки. Он бросил ещё один, последний взгляд на криво повешенную картину и самодовольно ухмыльнулся. — Как подготовка к свадьбе? — Отлично, — мягкое покачивание бёдрами, появляющееся непроизвольно из-за высоких шпилек, не сходилось с резкостью голоса. Титова вся была в этом: контрасты. Изломы на фоне нежности, колкость вперемешку с заботой. Уж Косу ли не знать. — Платье себе купила. — Какое? — парень прошёлся взглядом по фигуре Леры, думая, что её гардероб претерпел за последние пару лет такие кардинальные изменения, как если бы ей хотелось через одежду доказать факт взросления. — Блять, белое, — обернувшись на секунду, выплюнула девчонка. У Холмогорова выработался иммунитет к ней, серьёзно. Рядом со шрамом от прививки на левом плече должен был зарубцеваться ещё один. Она хамила, отвечала куда язвительнее, чем кто-либо заслуживал того, а все её скачущие надрывные ноты просто пролетали мимо Космоса. Та прививка хватала её слова, купировала раздражение и выпускала чистый, кристальный ответ, впитывающийся в парня. — Кстати, хотела спросить, — проходя вдоль своего стола, Титова как бы ненароком прокрутила валяющееся возле полупустой чашки с кофе кольцо. Так, словно показывала Косу: отдельно от Леры украшение смотрелось куда выигрышнее, — приглашение на тебя одного или как? Её вопрос напоминал тихие шаги киллера на чердаке. Осторожные, крадущиеся. Знающие, с какой стороны лучше подойти, чтобы цель оказалась точно на мушке. Холмогоров, стой он сейчас напротив зеркала, мог бы увидеть точно посередине лба красную точку. — На одного, — криво ухмыльнувшись, ответил Космос. — Я планирую нажраться в слюни на свадьбе бывшей девушки, мне лишние свидетели не нужны. — Надеюсь, драться ни с кем ты не полезешь. — Лера опустилась в кресло, похожее на то, которое стояло во главе столе Белого. Было в этом предмете интерьера что-то про руководящую должность и бабки. — Да щас, какая свадьба без драки? — Холмогоров же сел напротив, схватил её остывший кофе и допил в один глоток. — Традиции надо соблюдать, Лерок. — Кос, я серьёзно: никаких драк! Этот день заранее сулил сотню эмоций, смешанных, словно в шейкере. Девчонка заведомо знала: она будет трястись от страха посмотреть на человека, который должен был остановить весь этот фарс на начальном этапе, и добавлять ко всему прочему взмахи кулаками — лишняя головная боль. — Да ладно тебе, я же пошутил, — несмело рассмеялся Космос. Словно не знал, взбесится ли она от того, что его забавлял этот разговор. — Расслабься, всё будет пучком! Выдадим тебя замуж, будем тосты поднимать за счастливых молодожёнов, считать «горько»… Она слышала все эти радужные представления скорого праздника, но не слушала их. Они отставали где-то между, оседали в невидимых зазубринах на столе. Некоторые вовсе не долетали до Титовой. Она чувствовала себя так одиноко внутри этих приготовлений к свадьбе, как чувствовала лишь однажды: на похоронах родителей. Лера оплакивала необходимость связать себя узами брака с замечательным парнем в одиночку, хоронила свободу под тремя метрами рыхлой земли, навсегда припечатывала искреннюю любовь под могильной плитой. Девчонке было бы легче, если бы кто-нибудь на планете смог разделить эту боль утраты напополам, как горбушку хлеба. И такой человек был. Ходил по улицам того же города, где жила она. Общался с теми же людьми, пил такой же чай, только не добавлял в него лимон. Этот человек, возможно, даже сильнее самой Титовой, ненавидел виднеющуюся в скором будущем свадьбу и так же, как Лера, не делал ровным счётом ничего, что могло бы исправить ситуацию. Их отношения… Чёрт, они словно зависли в Лимбо. Чтобы из него выйти, один из них должен был предпринять хоть какие-то попытки всё исправить, но оба выбрали самый удобный вариант: прокручивать в голове строки песни Агаты Кристи и тихо смиряться, что их война закончилась поражением обеих сторон. Титова раздражалась от всего на свете, даже от того, как перестукивал пальцами по столу Кос. Она бесилась в последние дни, пытаясь обнаружить природу своей нервозности, потому что та точно не крылась в приготовлениях к свадьбе. Не из-за лёгкости события, естественности — нет. Эта свадьба — самое противоестественное, что уготовила Лере судьба. Её выбешивала совершенная неотвратимость происходящего, будто всё вокруг резко нацелилось на переплетения нервных окончаний внутри девчонки. Будущее, ещё не наступив, уже душило, разрывало на части, только бы Титова снова посмотрела на кольцо с огромным бриллиантом, признавая, что они должны существовать раздельно. Но, чёрт, это должно было происходить иначе! Лера должна была трястись не от дурацких пальцев Холмогорова, перебирающих её нервы, словно струны музыкального инструмента, она была просто обязана бояться упасть на длинной ковровой дорожке ЗАГСа или что-то в этом роде. Девчонка пыталась отыскать внутри себя хотя бы какой-то намёк на нервозность по причине выхода замуж, а не по осознанию того факта, что этот самый выход — наитупейшая ошибка в её жизни.

***

Он раскинулся на диване, забросив одну руку на спинку, а во второй крепко сжимал бокал с коньяком. Витя осматривал танцующих девушек, пытаясь глазами выдернуть самую подходящую. Ему нужна была блондинка с волосами чуть ниже плечей, которые бы крутились, будто змейки. До недавнего времени подходила Катя, но после стрижки каре она вылетела из списка кандидатур. Парень искал достаточно хорошенькую, чтобы у него встал, в идеале — симпатичную. С пухлыми губами, вздёрнутым курносым носом, округлыми бёдрами. Но главным критерием оставались волосы, так что он был согласен просто на хорошенькую. В общем-то, ему было глубоко поебать на внешность девушки, которая в любом случае будет стоять раком. Так было легче представлять на её месте другую. Пчёлкин не помнил, когда в последний раз трахал не похожую на неё какую-нибудь длинноногую высокую брюнетку. Это однозначно было до того дня, когда она согласилась выйти замуж посреди «Авроры». Витя сделал глоток напитка, наслаждаясь тем, как жидкость стекала по горлу. Взмах длинных волос, явно специально закрученных в локоны, привлёк его внимание. Эта девушка… она подходила. Пчёлкин прищурился, стараясь чётче разглядеть её лицо, и вспомнил, как они ебались в хате, которую он снял полтора месяца назад специально. Боже. Парень чудом не захлебнулся, опять отпив коньяк. Очевидно, все похожие на неё девушки закончились в Москве, и теперь он пошёл на второй круг. Пчёлкин в очередной, казалось, стотысячный раз обвёл танцпол взглядом, не найдя никакую подходящую девушку. Трахать вот ту дважды — это уже стало бы признаком отчаяния, а Витя с такой силой гнал от себя признание в собственной слабости, словно оно было бегущим по следу разъярённым хищником. Почему-то парень не хотел остаться раскромсанным на кусочки месивом. На вялых, чуть подрагивающих ногах он поднялся с насиженного, в прямом смысле слова, дивана, бросив на стол аккуратные новенькие купюры из кармана брюк с выглаженными стрелками. Весь мир волнами музыки и световых установок расходился вокруг Пчёлкина, отскакивал, как от купола, позволяя совершенно вдрызг пьяному Вите добрести до улицы. Обычно он уезжал из «Метлы» с тёлкой. Обычно его так не вело при каждом шаге. Обычно он не хотел проблеваться от воспоминаний о её улыбке. Если бы парень сделал невозможное и смог протрезветь сейчас на несколько минут, проанализировал своё существование весь последний месяц, ему не составило бы труда заметить пугающую тенденцию: чем ближе была её свадьба, тем сильнее он напивался и чаще не возвращался домой. Потому что там ждала Катя — живое напоминание физического присутствия Леры в жизни Пчёлкина. Он раньше как-то не связывал свой брак и ту белокурую девчонку, глаза у которой умудрялись пробираться вглубь него, прокалывать сердце в нескольких местах и выпускать кровь подчистую. А теперь жена стала натурально калькой, копировальной бумагой с той, в которой жизни было так много, будто она не просто выпускала кровавую жидкость из Пчёлкина, а выпивала её до дна. Тем, собственно, и подпитывалась. Ехать на снятую хату не хотелось ещё сильнее, чем домой. Там всё напоминало о том, насколько Витя жалкий. Он заливал мысли об этой малолетке, как школьница, которую бросил парень прямо перед выпускным, потому что она «слишком маленькая». Это она должна бухать, лить слёзы, ловя вопли подушками. Ей должно быть плохо. Она согласилась выйти замуж, а значит, она и заслуживала этой боли, граничащей с агонией. На прохладном летнем ветру волосы Вити слегка растрепало, но у него в арсенале талантов имелся один, до абсурда смешной: насколько бы паршиво не ощущал себя парень, он всегда выглядел так, словно просто слегка не выспался. Даже сейчас, разбитый, качающийся из стороны в сторону от порывов ветра, Пчёлкин не походил на живой, проспиртованный труп. Максимум — человек, перебравший алкоголя. Создавалось впечатление, будто бы даже фонарные столбы признавали его властную привлекательность, подсвечивали исключительно с выгодного ракурса. Любой другой на его месте и в его состоянии выглядел бы по меньшей мере омерзительно, но Витя умел быть очаровательным даже тогда, когда сигарета выпадала из его пальцев, а угол рубашки выскакивал из брюк. Было в этом что-то дьявольское, что-то, чего не может быть у нормального человека. Каким-то чудом он умудрился поймать машину на руку и выговорить единственный адрес, где в половину третьего ночи никто не закатит скандал или не выставит за дверь. О, он был готов пойти на эшафот, если бы оказался не прав: Лера с ором пихала бы его за порог своей квартиры, припрись он к ней пьяный и с визжащим в висках чувством собственничества. Духота стягивалась на шее в подобие галстука, становилась всё более отчётливой по пути в такси и трясущейся кабине лифта. Духота была пособником рвоты. Она не просто отрабатывала удушающие приёмы, она скручивала желудок в морской узел, поднимая ужин ближе к нёбному язычку. Месяц назад Пчёлкин бы удивился. Сегодня — нет. Практически каждый вечер он надирался так, словно в холодильнике на Цветном завалялась запасная печень, а потому проблеваться — почти что ритуал. Влить в себя бухло, трахнуть её неказистую копию, опустошить желудок. Пожалуй, ему стоило отдать и это расписание Люде, а не только на рабочие часы. Лифт остановился на этаже, раскрыв двери, выпроваживая гостя, чей одеколон не имел никакой возможности пробиться сквозь запах бухла. Завтра перегар не замаскирует даже кофе. Витя недоверчиво осмотрел кабину, усмехнулся подобному невежеству — выгонять так быстро, оттолкнулся плечом от стены и сделал шаг, едва не упав из-за перекрученных в неестественном состоянии ног. Он не был уверен, что тут ему будут рады. Но, во всяком случае, здесь однозначно на него не посмотрят с ненавистью. Даже при учёте того, что их с другом отношения в последнее время были далеки от идеальных, он всё ещё оставался одним из немногих, кто был близок парню по-настоящему. Большой палец натурально прирос к кругляшку дверного звонка и не отрывался до тех пор, пока дверь из нескольких толстых слоёв металла не раскрылась. Впрочем, после этого он подержал палец ещё секунду пять. — Бля, Пчёлкин, ты ёбнулся? — Кос зевал и хмурился одновременно, разглядывая темечко друга, который держался на своих двоих исключительно благодаря остаточной от трезвости координации. — Да убери ты руку, людей будишь! — Выпить есть? — Пчёлкин соскользнул ладонью ниже, практически впечатавшись носом в дверной косяк. — Могу кофе налить, бухла не дам, — почти по буквам сказал Холмогоров. Он видел эту опущенную вниз голову, словно с переломанными верхними позвонками, настолько часто в последнее время, что не налил бы другу даже под дулом пистолета. — Чё, жалко? — Витя расхохотался не своим голосом. В этом смехе было так много обиды и боли, будто он пил именно их. — Пчёл, я не шучу. Ты бухаешь уже недели три, если не больше, от тебя люди шарахаются из-за перегара, ты… — В хату пустишь или так и будешь тут нотации читать? — перебил тираду друга Пчёлкин, вообще не стушевавшись от того, как в голосе Космоса переключился рубильник, меняя бас на повышенные, возмущённые ноты. Холмогоров отошёл вглубь коридора, пропуская Витю вперёд. Он действительно еле держался на ногах, расслабившись до такого состояния, что единственное уверенное действие — прошедшаяся по нижней губе подушечка большого пальца, словно парень вытирал остатки алкоголя. Пчёлкин скинул в коридоре ботинки, плетясь на кухню, где включённый Косом свет потолочной лампы бил по сетчатке не хуже финского ножа. Стул возле стены стал для парня его личной шлюпкой с одним посадочным местом. Только тут он мог спастись от тонущего корабля, в который превратилась его жизнь. — Космос, что происх… — послышалось вслед за шарканьем голых ног о паркетный пол, а следом в самом начале коридора показалась обладательница мелодичного, мягкого голоса. — Виктор Павлович, извините, я не знала, что это вы, — залепетала Люда, сильнее стягивая на тонкой талии пояс халата. — Людочка! — Пчёлкин расплылся в подобии улыбки, качнул головой и икнул. — Солнышко, налей коньяка, будь другом. — Люд, я сам кофе намучу, ложись спать, — Космос, мягко улыбнувшись, посмотрел на девушку, которая явно не знала куда себя деть. То ли пойти обратно в постель, то ли начать рабочий день на семь часов раньше обычного. — Люда, я тебя уволю, если не нальёшь мне выпить! — заявил Витя, хлопнув рукой по столу. Но, наверное, всё и вся в квартире друга намеревалось привести парня в чувство. Не была исключением и бумажка, ударившая Пчёлкина по ладони, словно в отместку. — Не обращай внимания, он завтра даже не вспомнит, иди, — на одном дыхании выдал Холмогоров, уже поставив чайник на плиту и включив конфорку. Витя дёрнул плечом, подхватив раскрытый белый конверт, который, если бы мог, оставил на коже царапины. Во всяком случае, ему удалось вспороть парня изнутри. Золотыми пошлыми буквами, расплывающимися перед глазами в алкогольной поволоке и ярости, были выведены самые омерзительные в мире слова. Вот от чего он мог проблеваться. Даже трезвым.

«Дорогой Космос,

Валерия и Егор приглашают вас на бракосочетание, которое состоится…»

В голове у Вити шумело, и он не знал, в чём всё дело: плескался между извилинами алкоголь или его собственная кровь бурлила так сильно, что не давала думать. Буквы плыли перед глазами, смазывали слово «бракосочетание» в какое-то оскорбление. Её замужество целиком и полностью было плевком в лицо, чем-то унизительным, чем-то грязным и неправильным. Какое счастье, что он не поехал этим вечером домой, где так же на столе, пожалуй, лежало ровно такое же приглашение. Пчёлкин бы не выдержал подобной мерзости в собственном доме. Катя рисковала попасть под град криков, злости, ярости — всего того, что циркулировало по организму парня сейчас, когда край этой отвратительной белой бумаги сминался под его вспотевшими пальцами. — Ты один пойдёшь? — глухо, сквозь зубы спросил Витя, продолжая выжигать ненависть как контур к словам. — Ага, не хочу пока Люду перед Леркой светить, — Холмогоров убрал вскипевший чайник с плиты за секунду до того, как тот издал свистящий звук. — Она в офис сегодня приезжала отдать приглашение, не видел её? — Нет, — резко отозвался парень, выбросив конверт, больше похожее на пощёчину. Он не видел её почти три месяца. Ни разу. Наверное, поэтому так отчаянно искал в других: желание заметить длинные вьющиеся волосы напоминало бензин, заставляло Витю жить дальше. День за днём менять рубашки, принимать душ, питаться. Она ощущалась генератором, источником жизненной энергии. А теперь, когда единственный блок питания сгорел, Пчёлкин пытался его заменить, каждый раз натыкаясь на одну и ту же проблему: кабели соединения были другие, не подходили его разъёму. — Налей коньяка, — отрывисто произнёс Витя, пройдясь языком по правому резцу, напоминая самому себе, что он ещё пока может говорить, а значит, недостаточно пьян. — Пчёл, хорош. — Чашка с кофе материализовалась на белой скатерти прямо перед глазами парня, раздражая своим паром до дрожи. — Ты в говно. — Налей. Мне. Коньяк. — Пчёлкин вложил в каждую букву так много сил, как если бы хотел вырезать слова в мозгах друга. — Ну, как знаешь, — хмыкнул Кос, с одолжением вытащил из серванта бутылку с одним бокалом и плеснул в него двойную порцию алкоголя. Витя никогда бы не признался в мысли, которая сейчас забрела в его мозг, словно случайно: он завидовал Холмогорову. Не в статусе, бабках или чём-то подобном материальном. Нет. Если так посудить, у Космоса было всё: сначала была она. Друг творил настоящий ужас, нюхал, как ненормальный, а она всё ему прощала. Оставалась рядом даже в тот момент, когда нужно было нестись подальше сломя голову. Прикрывала ссадину на виске, словно это было глупой игрой, кто кого обманет сильнее: она себя или зависимость его. Потом он переломал её. Буквально. И это тоже не разъединило их окончательно. Витя знал, что Кос регулярно бывает в галерее, помогает Лере с какой-то хуйнёй перед открытием. Да, блять, она ему самолично приглашение вручила! А что Пчёлкин? Не бил её, не смешивал с грязью, а всё равно оказался недостойным простого жеста: личной встречи. Откуда же в пьяной, воспалённой злостью голове было взяться пониманию, что Холмогоров для Титовой — отболевшая рана, затянувшаяся, покрывшаяся несколькими слоями кожи сверху. Как раз по той причине, что Витя до сих пор кровоточил, она и не решилась показаться ему на глаза с зажатым между пальцами приглашением. Это было слишком для той, которую до сих пор пробивала лёгкая дрожь от воспоминаний о поцелуях в шею или запахе сандала с цитрусом. Было легче считать её виноватой во всём произошедшем. Было куда легче считать, что она погрузила их отношения в звук могильной тишины, а не его молчание в номере того берлинского отеля. — Слушай, я не знаю, почему ты так бухаешь, — укоризненно начал Холмогоров. Как будто опущенной вниз головы сидящего на стуле ночного гостя было недостаточно, — но на свадьбе Лерки веди себя нормально. Для неё это важный день. — Твоя Лерка, — Витя скривился, словно её имя причиняло физический вред, — и не такое вывозила, справится. Парень поджал губы, сглатывая не произнесённые обвинения. Не Косу было рассказывать про заботу о Титовой. Не он вытаскивал её с того света, не он находился рядом, пока она валялась в отключке. Не он, сука, разрывался между «правильно» и «хочу», когда сдирал старые обои в её квартире, желая лишь одного: поцеловать. Витя считал свой брак с Катей тюрьмой. Пожизненный срок, вынесенный ему в стенах того ЗАГСа, подписанный собственной рукой. Лера же… Она стала какой-то формой помилования. Словно парню разрешили пожить на воле, впитать в себя все те чувства, которые не могли протиснуться сквозь стены его камеры. Как оказалось, любое распоряжение о помиловании можно обнулить в одночасье, оставив лишь вспышки воспоминаний. Её искусанные губы. Растрёпанные волосы. Искры в диких, почти бесящихся озорством глазах. Румянец на щеках. Его вариант милости обернулся пыткой. Путами скручивал сзади руки, выворачивал их до хруста костей. Вполне возможно, она была бы сейчас счастлива, узнай, что её существование равноценно экзекуциям для Пчёлкина. Ведь раз она тогда ушла, раз позволила нацепить себе на палец кольцо, значит, ей доставляло истинное удовольствие его мучение. Ему хотелось не знать её. Не знать, как она умела царапать ногтями по косым мышцам, соскальзывая пальцами ниже из-за пота. Витя отдал бы многое, чтобы удивлённо вскидывать брови, пытаясь припомнить, как конкретно она умеет целовать на прощание. Но что-то не позволяло Пчёлкину мчаться вечером домой к жене, целовать ту перед сном и, обнимая за талию, притягивая ближе. В Вите были раздроблены какие-то отдельные крюки, на которых он держался раньше, а теперь упал вниз. — Валерия и Егор приглашают вас на бракосочетание, — пробурчал он плещущемуся коньяку в бокале, зажатом в его руке. — Чё? — Холмогоров почти залпом выпил свою чашку быстрорастворимого кофе, сморщившись от горечи и температуры напитка. — Нет, нихуя, — ухмыльнулся Пчёлкин, сделал глоток и снова растянул губы в ухмылке. — Не так быстро, малыш. — Бля, я спать, диван знаешь где. — Тонкий фарфор ударился о нержавеющую сталь мойки, заглушая предположения в голосе Коса: ему показалось, что у друга уже началась белка. Часть его сознания, та, которая и тянула уголки губ, уже придумывала план. Очень сумбурный, сбивчивый, совершенно нечёткий. Словно написанный его руками утром после попойки, когда пальцы дрожали так сильно, что промахивались мимо вентиля в ванной. Витя не знал, как надавить, что сделать, но кое-что продиралось даже сквозь весь тот алкоголь, который заполнил парня полностью. Это сновало в мозгах, подсказывало верный путь. Она не должна была выйти замуж. Нет. Конечно, нет! Её помилование не имело никакого права обернуться каторгой для них обоих. Такие меры слишком суровы для любого законодательства. План не приобретал точных форм, оставался контурным очертанием, но даже этого было достаточно для того, чтобы понять: Пчёлкину нужно остановить этот фарс, по нелепости называемый свадьбой, любыми способами. Как конкретно — детали, требующие доработки. Но сам факт решимости вселял необычайную уверенность, которую Витя подкрепил большим глотком коньяка.