Малолетка

Кофе уже остыл достаточно, чтобы не обжигать язык. Вряд ли девчонка ждала приемлемую температуру напитка, заботливо налитого Космосом, но, так или иначе, она не притрагивалась к чайной чашке последние минут двадцать. У неё в серванте стояли ещё мамины кофейные пары, однако Холмогоров плевать хотел на правила. Точно не в тот момент, когда Титова вливала в себя «коня» и заявляла, что ей необходимо алкоголем заглушить вопящий голос разума. Кос ушёл, убедившись, что Лера отхлебнула быстрорастворимую дрянь. Не было в этом кофе ничего от благородного напитка с терпким, вяжущим рецепторы вкусом. Разбавленный кипятком порошок был ещё более отвратным, чем текила Пражского бара, но после него хотя бы не хотелось проблеваться. Это был его, с позволения сказать, плюс. Ну правда, когда плюсы сегодняшнего вечера едва ли формировались в голове девчонки, этот казался внушительным. Уже час Титова сидела в полном одиночестве, крутя в пальцах пачку сигарет и не достав из неё ни одной. Говорят, никотин помогает расслабить мозг, а Лере нужно было оставаться сосредоточенной, чтобы понять, как жить дальше. Случилось ровно то, от чего она так отчаянно убегала всё это время, что травила в себе похлеще, чем дурацкую привычку хамить и совершать безрассудство — она испортила отношения со своей единственной семьёй и даже не получила с этого никакой выгоды. Это было нечестно. Титова сравнивала себя с Пчёлкиным. Ставила на одну ступень две ситуации: его приезд вечером перед свадьбой и её сегодняшнее выступление, понимая, что, по сути, они поступили одинаково эгоистично — разрушили отношения. Вот только Вите в подарок за дерзость и наглость досталась Лера, а ей — полупустая бутылка коньяка и одиночество. Это было настолько несправедливо, что злость появлялась сама по себе. Он был просто обязан помчаться за ней. Он, а не Космос. Ласково разговаривать на кухне, вытирать редкие слёзы, выхватывать из руки злополучный коньяк за секунду до очередного глотка. Но, как и всегда, человеком, решившим спасти Титову, оказался Холмогоров. Как будто у него был незакрытый гештальт, и он отчаянно пытался его таки закрыть. Возможно, Кос тогда на пруду тоже подхватил вирус, заставляющий его нутро хватать Леру за волосы и тащить из того дерьма, в котором она с таким упорством тонула. Девчонка вздрогнула, услышав в тишине два оборота ключа в замочной скважине. Она клялась себе поменять замки все эти пять месяцев, обещала, что вот завтра точно этим займётся, но каждый раз откладывала на потом, втайне надеясь на его возвращение. Представляла, как он бросит связку на тумбочку, повесит плащ на его крючок, сбросит ботинки. Пройдёт на кухню и поцелует её в темечко, словно ничего не произошло. Представлять это было… сложно, потому что Витя никогда в жизни бы не сделал вид, будто их ссора — придуманный воспалённым мозгом сон. Он не был одним из тех, кто забывал обиды. Даже за пять месяцев. — Так и знала, что ты дома, — хмыкнула Катя, выглянув в дверной проём. — Ничего, что я без звонка? Лера задохнулась. Ей почудилось, что голос сестры вонзился заточенным лезвием ножа в солнечное сплетение, пропитанный ядом тона, которым звучала сестра. В нём не было ничего от спокойного разговора, хотя Катя говорила совершенно ровно и без надрыва. — Ты… — девчонка сглотнула вязкую слюну, надеясь не закашляться. — Зачем ты приехала? — Поговорить, — пожала плечами сестра. Она неспешно снимала пальто и вешала то на крючок, не забыв стряхнуть с него капли. Как будто это было важно. — Ты сказала многое сегодня, а я молчала. Теперь моя очередь, как считаешь? — Нам не о чем разговаривать, — Титова вскочила на ноги, с готовностью рассматривая, как сестра обводила глазами коридор. — Ты не против, если я не буду разуваться? — спросила Катя и, не дожидаясь ответа, сделала первый шаг на кухню. Плечи Леры заметно напряглись в противовес расслабленной походке сестры. — Думаю, что сейчас нам как раз-таки есть о чём пообщаться. Девчонка боялась Пчёлкину. На подсознательном уровне понимала, что в этом мнимом спокойствии было такое количество злости, которого бы хватило, чтобы затопить всю Москву. Катя удивительно умела держать хорошую мину при плохой игре, Титова помнила это ещё с похорон родителей, но тогда сестра не выглядела как физическая форма угрозы. — Я тебе уже всё сказала, уходи, — очередной шаг Кати заставил Леру отступить назад и вжаться в стол. — Как давно вы с ним спите? — с улыбкой задала вопрос девушка. — Не то чтобы мне интересны подробности, просто хочется понимать картину в целом. По статье пятьдесят первой Конституции девчонка имела право не свидетельствовать против себя, но вряд ли Пчёлкиной было дело до процессуальных тонкостей. Она давила нотами в голосе, и они ощущались, как светящая прямо в лицо настольная лампа. Титовой стоило попросить её личного адвоката остаться, но он спешил поехать домой к Люде, так что этот допрос нарушал все правила. Лера раскололась быстрее, чем ребёнок, разбивший мамину любимую вазу. — С того момента, как меня выписали из больницы, — пробормотала девчонка. — Я так и подумала, — удовлетворённо кивнула сестра, и её улыбка стала ещё шире. — В ту командировку он ездил с тобой? — Да. — Пчёлкина сделала ещё один шаг, придирчиво смотря на бутылку позади Титовой, пока та отчаянно жалась в стол. — Боже, а я ведь с тобой это даже обсуждала, — рассмеявшись, остановилась Катя. — Каково это? Каково это убеждать меня, что он не ездил туда с бабой? Успокаивать насчёт любовницы? Лере не доводилось раньше общаться с маньяками или серийными убийцами, но почему-то сейчас казалось, что они действуют на своих жертв именно так: парализующе. Со стороны девчонка выглядела как зверёк, загнанный в угол, вот только её личный тупик оказался прямо посреди кухни, аккурат перед столом. Она не знала, что отвечать в подобных ситуациях, как правильно выходить из них, и был ли вообще единый способ решения подобных проблем. Титова всматривалась в лицо сестры, глядя исподлобья, и молчала. — Знаешь, я думала, он будет уже здесь, — съязвила Катя, откинув волосы за плечо, и Лера от этого лёгкого жеста отшатнулась. — Я сказала, что хочу побыть одна, что мне надо подумать, и он даже не стал меня останавливать, представляешь? — Когда вы съезжались, ты сказала мне, что не любишь его, и он тебя тоже, — залепетала девчонка на вдохе, стараясь сказать в свою защиту как можно больше за отведённое ей время. — Ты прекрасно знала, что у него есть любовница… — Заткнись! — рявкнула Пчёлкина, и улыбка с её лица пропала куда быстрее, чем расплывалась. — Ты правда считаешь, что это оправдывает хоть что-то? Не знаю, может, у тебя какая-то детская обида и хочется забрать всё моё, но тогда могла бы и трусы нацепить. — Я не хотела забирать ничего твоего, просто так вышло. Титова буквально ощущала, как трезвела. Этот разговор был крепче быстрорастворимого кофе. Он напоминал череду пощёчин, которые Лера терпела, подставляя вторую щёку. — Бедняжка, ты, наверное, думала, что он разведётся, да? — рассмеялась Катя. От её сумасшедшей улыбки искорки прыгали в радужки глаз, и те тоже принимали ненормальный вид. — Каждый раз ждала, что он бросит меня, а он каждый раз возвращался к жене? — Он говорил, что не разведётся, — девчонка опустила голову, цедя слова сквозь зубы. Сестра резала по живому всё тем же ножом, и теперь он пропитался не только ядом, но и кровью Титовой. — И ты всё равно оставалась с ним, — картинно цокнула языком Пчёлкина. — Какая любовь, какие чувства! Кстати, сколько у вас это всё длится? — Мы расста… — Лера закашлялась, прикрыв глаза, и попробовала ещё раз. — Мы расстались пять месяцев назад. — Сожалею, — ехидно пропела Катя. — Уверена, вы были очень красивой парой. Они обе резко замолчали и даже дыхание задержали, казалось, синхронно, услышав вставленный в замочную скважину ключ. Сердце девчонки остановилось на ничтожную долю секунды, чтобы после начать биться так сильно, что становилось больно в грудной клетке. Пчёлкина обернулась на звук, лучезарно улыбнувшись, и повернулась обратно к сестре. Вот теперь она походила на ненормальную. До этого было лишь жалкое подобие. — Ты только подумай, — зашептала Катя в унисон с крутящимся ключом, — у него даже есть свой комплект! Может быть, Пчёлкин до такой степени сосредоточился на всём произошедшем в ресторане, что даже не заметил пальто и сумку жены. Или, напротив, он не был сконцентрирован ни на чём в этом мире и именно по этой причине не смог уловить ноты духов супруги. В любом случае, Витя сделал шаг в единственную освещённую комнату, где в данный момент начинался второй акт поистине сюрреалистичного спектакля. — А кто это у нас тут? — Театрально приподняв брови и округлив глаза, Катя вновь обернулась в коридор. Из которого вышагивал, прокручивая связку ключей на пальце и поочерёдно глядя на сестёр, Пчёлкин. Титовой на секунду показалось, что он не знал, как вести себя, но это быстро исчезло под маской собранности на лице парня. — Мой любимый муж приехал выебать мою любимую сестрёнку! — Не устраивай сцены, — Витя продолжил идти осторожно. Так, словно был готов схватить жену в любую секунду и уволочь. — Хочешь на ком-то сорваться — вперёд, я здесь. Но её не трогай, — он мотнул головой в сторону Леры, которая сжимала руками край стола за спиной с такой силой, что костяшки пальцев рисковали треснуть. — Какой рыцарь, — хмыкнула Катя. — А знаешь, ты прав. Я не буду трогать её, — она обернулась и посмотрела на сестру. Так, будто оценивала, что девчонка не стоит усилий. — Ты же мой благоверный? Тебе и отвечать. — Давай просто тихо разведёмся… — вкрадчиво заговорил Пчёлкин, но его прервал резкий болезненный хохот жены. — Разведёмся? Ты ударился головой? — Она практически держалась за живот от того, насколько это предложение было уморительным. — Нет, мы не разведёмся. — Кать, я подам на развод… — вторую фразу поглотила истерика Пчёлкиной. — Ты ещё не понял? Я не дам тебе его, — она пожала плечами, успокаиваясь. — И даже не начинай, что ты спрашивать меня не будешь и прочее. Каждая схема, которую я знаю. Каждая подпись под левым договором, которую я ставила, — девушка приблизилась практически вплотную к Вите. — Я сдам всё. Ты и твои друзья уедете лет на двадцать. Лера металась испуганным взглядом от Пчёлкина к сестре и пыталась выглядеть хотя бы примерно так же, как они. Казалось, ни Витя, ни Катя не воспринимали друг друга за соперников, они словно… словно фехтовали словами, но на острие их рапир были надеты силиконовые наконечники. Супруги не могли ранить смертельно, не могли даже царапин оставить, а вот Титову пронзал каждый выброс рук. Только теперь Лера поняла, в какую игру она ввязалась. А ещё она поняла, что самый слабый игрок здесь отнюдь не Катя, и уж точно не Витя. — Ты этого не сделаешь, — предупредительно покачав головой, чётко произнёс Пчёлкин. — Это даже забавно: я думала точно так же про тебя и измены, когда мы женились, представляешь? — Девушка, окончательно потеряв интерес к сестре, подошла вплотную к мужу и положила тому на плечо свою правую ладонь, ненавязчиво демонстрируя обручальное кольцо. Витя скинул пальцы Кати, что вызвало у неё очередной смешок. — Ну-ну, не устраивай сцен, любимый. Надеюсь, этот разговор останется между нами, в узком семейном кругу? — Кать, ты делаешь только хуже, — Пчёлкин не смотрел на жену, не разжимал челюсти. Он просто стоял и был похож на человека, у которого натягивались нервные окончания по всему телу. — Думаю, вам есть о чём поговорить, — усмехнувшись в последний раз, Катя уверенным шагом дошла до коридора, подхватила пальто с сумкой и вышла из квартиры так же, как зашла, — элегантно и с достоинством. У неё можно было отнять брак, сестру, родителей, но гордость — никогда. Пчёлкина состояла из неё, будто это было частью её ДНК, она источала достоинство сильнее, чем слышался масляный парфюм на её шее. Казалось, в кожу Кати инкрустировали тысячи небольших игл, и те натурально запрещали опускать вниз голову или горбиться. У Леры такого таланта не водилось никогда. В этом заключалось основное глобальное отличие сестёр. Девчонка не считала истерики чем-то зазорным, не воспринимала слёзы на всеобщее обозрение ниже своего достоинства, потому Пчёлкина слыла умной и рассудительной, а Титова — легкомысленной и сумасбродной. Может быть, Витя когда-то запал на Леру как раз потому, что в его окружении рассудительные не слишком приветствовались. Хотя девчонка иногда задумывалась о том, насколько Пчёлкины хорошая пара. Витя походил на гранату, особенно сильно просматривающимися кубиками на животе, а Катя напоминала чеку. Титова имела неосторожность выдернуть её и прямо в эту минуту пожинала плоды своей глупой ошибки, несущей разрушающие последствия. — Почему ты это сделала именно сегодня? — тихо спросил парень. Лера лишь покачала головой, закусив губу, лишь бы не разрыдаться. — Пять месяцев назад у тебя было куда больше причин. — Потому что, — тяжело вздохнув, начала девчонка, — я не думала, что будет так больно видеть вас вместе, особенно после того, что ты сказал тогда в галерее. — Ты не ответила, — Витя сделал шаг вперёд, сокращая между ними расстояние, и она опять вжалась. Боже, словно этот стол мог бы спасти её посреди обугленной после взрыва кухни. — Тогда, когда я сказал, ты ничего мне не ответила. — Ты не повторил, а я просила, — взглянув из-под ресниц, прошептала Титова. — Потому что ты прекрасно слышала, что я сказал, — усмехнулся Пчёлкин в своей фирменной манере и взял её лицо в ладони, приподняв так, чтобы смотреть друг на друга на равных. — Одна фраза — и я развожусь, обещаю. Если ты тоже это скажешь, всё будет иметь хоть какой-то смысл. — Ты же слышал, — Лера всхлипнула, понимая, что слёзы предательски выступили в уголках глаз, — Катя всё разрушит, всё сдаст. — Мне похуй, я всё решу. — Она не знала, что это было — точный план дальнейших действий или эмоциональный ответ, но он не звучал убедительно в любом случае. — Одна. Твоя. Фраза. — Пожалуйста, уезжай, — девчонка задохнулась, чувствуя, насколько близка была к тому, чтобы произнести эти три слова. — Не разрушай свою жизнь. Только не из-за меня. И в этом шёпоте было то, что Витя хотел услышать минутой ранее. В нём заточилось признание в любви. В том, как дрожали от страха её губы. Как бегали глаза. В том, как она сорвалась на второй гласной первого слова на всхлип. Едва ли это можно было принять за что-то другое. Титова настолько его любила, что готова отпустить. Уберечь лишь тем, что не будет рядом. Пчёлкину виделось всё это безумием. — Как скажешь, — он оставил поцелуй на её лбу. В нём было так много прощания, что хотелось содрать с себя кожу, лишь бы не испытывать мучительную боль. Теперь они точно расстались. И теперь стало по-настоящему паршиво.

***

Воздух в квартире ярко контрастировал с тем, который стоял в подъезде. Катя умела пропитать кислород своими фирменными пирогами, хотя все они были на один лад, просто с разными начинками, пряным чаем и запахом цветочных духов. Ещё в кислород квартиры аккуратно, порционно за эти три с лишним года жена смогла вмешать свою мягкую улыбку и чувство стиля. Вот, например, не так давно на полу в гостиной появился проигрыватель для винила. Катя подсмотрела это в каком-то французском журнале и поспешила изменить их квартиру на манер одной из тех, окна которых выходили на улицу Конде. Сказать по правде, Пчёлкин относился к затее жены поселить в стены на Цветном частичку Парижа со скепсисом, но она умела убеждать, а он предпочитал не лезть в её дела. У их решений всегда было больше о партнёрстве, чем о любви. Зато точно по любви Катя ставила пластинку Эдит Пиаф, заполняя комнату потрескиванием иглы на виниле, и тихо напевала, никак не отреагировав на закрывшуюся дверь и вошедшего мужа. Казалось, его появление в квартире сестры уже произвело тот самый первый, поистине грандиозный эффект, и последующие заранее померкли. — Ты уезжаешь? — Пчёлкин прислонился плечом к дверному косяку, наблюдая за супругой. На диване стояла кожаная дорожная сумка, с которой Витя ездил в командировки, а рядом аккуратно на три стопки были разложены вещи Кати. Она же сама склонилась над диваном и перебирала каждую шмотку, будто проверяла, не забыла ли чего. — Да, знаешь, — ухмыльнулась она, — решила пожить немного раздельно. Обострить чувства. — От кого ты узнала? — он не уточнил, о чём речь. Жена не была дурой, а тема разговора лежала на поверхности. — Блять, отец с того света набирал, — закатила глаза девушка. — Ну, если не ты мне признался, а в вашей маленькой ебле участвовали двое, как думаешь? — Кать, я серьёзно насчёт развода, — Витя скрестил руки на груди, будто усиливал свою позицию даже позой. — Я тоже, — кидая в раскрытую кожаную дорожную сумку водолазку, ответила она. — Никакого развода не будет. Давай объясню тебе на пальцах? Если хотя бы одна собака в Москве узнает, что мы разводимся, ровно в этот же момент я звоню Зорину, и Белов не видит фонда, как своих ушей, — она действительно начала загибать пальцы, — все узнают про наркотрафик, про Чечню. И, раз уж ты в этом был замешан не один, — Катя хищно улыбнулась, — каждая серая схема нала, который вы отмываете через её галерею, тоже будет вскрыта. — Ты так печёшься о том, чтобы сохранить семью? — нахмурился Пчёлкин, не ожидая, что в следующую секунду супруга рассмеётся настолько, что в её глазах проступят слёзы. — Семью? — хохотала Катя. — Боже, как смешно! Единственное, что у меня есть, и за что я борюсь — это репутация. Но если ты разрушишь мою, я сделаю ровно то же с твоей. И в горе, и в радости вместе, любимый. Быть может, стройся их брак на чём-то светлом и чистом, Витя сейчас почувствовал бы укол в область сердца, но он прекрасно всё понимал с самого начала, как, впрочем, и Катя, так что сказанное ей только лишний раз подтверждало: никакой любовью никогда и не пахло. — И где ты собираешься жить? — Пчёлкин оттолкнулся от косяка, прошёл внутрь комнаты и развалился на диване. Голос Пиаф стал громче, а мышцы супруги на плечах натянулись так, что её движения едва уловимо замедлились. — На даче. Передай своей… — она замолкла буквально на пару секунд, подбирая достаточно унизительное, но при этом подходящее своему воспитанию определение, — любовнице, чтобы даже не вздумала туда соваться. Она может засунуть бумаги на право собственности себе в задницу. Если я её хотя бы краем глаза там увижу — сживу со свету, обещаю. — Это твоя сестра, Кать. — Девушка осмотрелась по сторонам, будто их разговор был какой-то фоновой трёпкой, совершенно неважным выяснением глупостей, и цокнула языком, улыбнувшись и заглянув в сумку. Чёрт, похоже, Катя действительно пропускала слова супруга мимо ушей, раз её внимание сосредоточилось на поиске халата, оказавшегося уже внутри. — Подумай о том, что ближе неё у тебя никого нет. Она замерла, почти выронив очередную кофту из пальцев, и Витя видел, сколько усилий потребовалось жене, чтобы несчастный трикотаж-предатель не выдал, какую огромную горсть соли Пчёлкин высыпал на рану супруге. — Да что ты говоришь? — шипяще процедила Катя, с прищуром глядя на Витю. — А ты думал об этом, когда трахал мою сестру? А моя сестра думала о том, что ближе неё у меня никого нет, когда прыгала к тебе на член? — Кать… — Пчёлкин уже готовился сказать, что всё совсем не так и это никогда не было против жены, но она не дала ему договорить. Очевидно, у Кати было достаточно причин не замолкать ближайшее время, а тот факт, что она позволяла мужу отвечать, ощущался как её самый щедрый подарок. — Из нас троих не к моей совести надо взывать, — ухмыльнулась она, рывком застёгивая молнию на сумке. — Во всём происходящем виноваты вы двое. Это не было похоже на ссору. Витя за всё время отношений с Лерой, а особенно под их занавес, довольно неплохо вызубрил, как именно выглядит ссора. Настолько хорошо изучил, что мог бы написать и защитить диссертацию на эту тему примерно за полчаса. Их разговор с Катей походил на спокойное, практически деловое обсуждение пунктов незримого брачного договора. Да, для исключительно деловых отношений здесь чувствовалось слишком много эмоций, но они всегда умудряются рано или поздно пробраться в бизнес. Как правило, в этот момент всё рушится. — Боже, это так глупо, — Катя плюхнулась на диван рядом с мужем, негромко хохотнув. — Я хотела семью, понимаешь? Просто… просто хотела семью. — Ты прекрасно знала, что я тебе изменяю, — без обвинения, без попытки ударить побольнее — голый факт, который понимали оба с первого дня отношений. — О какой семье может идти речь? — Отец тоже изменял маме, но они ведь смогли всё как-то сохранить аж на двадцать пять лет, — нахмурившись, девушка разгладила юбку, что сложилась гармошкой выше колена, как будто Пчёлкиной нужно было отвлечься от первых за этот разговор слёз. — Я однажды возвращалась из школы и увидела его с какой-то бабой и мальчиком лет десяти, они выходили из магазина. — И что ты сделала? — подобравшись, спросил Витя. Он не рассчитывал, что супруга начнёт откровенничать, точно не сейчас, но она говорила так, словно больше не осталось смысла притворяться и строить из себя что-то. Возможно, окажись она настолько обнажённой перед ним три года назад, всё сложилось бы иначе. — Рассказала маме, — на её юбке не осталось ни одного залома, а Катя всё продолжала гладить её, по правде говоря, успокаивая себя в этих движениях. — Мама мне тогда ответила, что я перепутала, а через пару месяцев у неё обнаружили гепатит С. Представляешь, как удачно всё сложилось? Отец проводил с ней буквально каждую минуту, ни на шаг не отходил, и через полтора года она выздоровела. Голос Пиаф зажевало, будто её смыли в водосточную трубу, а после он растворился в воздухе, который теперь стал ещё холоднее, чем в подъезде. Но Катя, казалось, не слышала этого. Во всяком случае, Витя не увидел в её лице или позе никаких изменений. Она продолжала ровнять гладкую ткань. Пчёлкин пытался расправить собравшиеся между бровей складки. Они оба делали всё, чтобы этот разговор перестал давить грузом, но он продолжал. — Она действительно болела? — устало и в каком-то смысле ошарашенно спросил Витя. — Ты шутишь? — скосив на супруга взгляд, рассмеялась Катя. — Конечно, нет. Думаю, она просто купила какие-то справки, результаты анализов. Ни мне, ни Лере про болезнь никто не рассказывал, я случайно подслушала как-то разговор родителей на кухне. — И ты хотела такую семью? — Витя рассмеялся бы, будь он сейчас способен хоть на что-то, кроме обесцвеченного, выстиранного тона в голосе. — Чтобы я изменял, а ты притворялась умирающей, и я бы сидел возле твоей постели? — Честно? Мне было плевать, какими путями добиваться этой семьи, — Катя встала, запрокинула голову на мгновение, возвращая слёзы обратно в железы, выровнялась и крепко взяла в руку сумку. — Я просто хотела, чтобы у меня были муж и сестра. Витя не слышал, как она закрыла за собой дверь, и даже не уловил, как лифт поехал вниз. Он сидел в пальто и ботинках, вокруг которых расплылась грязно-коричневая лужа, и думал. Думал о том, что сделал в своей жизни не так. В принципе, было бы легче составить список того, что парень смог сделать правильно. Он вспоминал себя лет в двадцать. Синюю майку, поверх которой обязательно надевал толстовку со скрипучим замком, а потому она всегда была нараспашку. Пчёлкин закатывал рукава, чтобы казаться круче, словно вот в этих складках ткани хранились истории каждой удачной заварушки на Рижском. Витя прокрутил на запястье часы, по стоимости приближённые к цене комнаты на окраине столицы, и вспоминал те копеечные, которые так не подходили к синей майке, но сочетались с ней просто идеально. Тогда не было никакой печатки, из украшений — лишь серебряный браслет на руке и цепь на шее из такого же металла. В то время он не задумывался, скольким девушкам оставлял после себя вкус поцелуя на губах и резь в области сердца. Впрочем, над этим он по-настоящему рассуждать начал только сейчас. Тогда не существовало ничего более весомого, чем «Ты чё, не пацан?». Тайком выкуренная сигарета в беседке, три глотка пива и свист вслед девушке, чтобы доказать, что он — пацан. Разделённая лачуга на четверых где-то на Урале, когда казалось, что дальше всё самое лучшее. Щелбаны, потому что не «блядь», а «честная давалка». ТТ-шник Коса, как страховочный трос от любой проблемы. Пчёлкин вспоминал то время, когда этот мир обещал ему стать лучшим из возможных. Наверное, это обещание порвалось вместе с той серебряной цепью, которая лопнула в поезде на обратном пути в Москву с Урала, когда Витя свалился с верхней полки, и они хохотали с друзьями на весь плацкартный вагон ещё часа три после. Пожалуй, если бы двадцатилетний Пчёлкин узнал, как его версия на восемь лет старше будет жить, он бы возбуждённо присвистнул. Собственная хата на Цветном, «Мерс», бизнес, жена, молоденькая любовница — это всё было куда круче, чем вырученные с палаток бабки, которые они с Косом везли Парамону каждый божий день. Возможно, в этом была проблема парня? В том, что он не умел ценить того, что оказывалось в его руках? Потому что в этот момент, проворачивая печатку на пальце, Витя задумался о тех временах, когда главной его головной болью был запах папирос на подушечках указательного и большого, который он пытался скрыть цветками сирени, растирая те в пасту. Старшие во дворе рассказывали, мол, небольшие цветы с четырьмя лепесточками могут заглушить табачную вонь, но Пчёлкин никогда в это не верил, а потому обрывал ветки дерева под окнами и приносил маме букет стабильно пару раз в неделю. И мама делала вид, что куревом за версту от сына не несло. Значит, та сирень всё же работала. Иррационально он завидовал себе тогдашнему. У него не было абсолютно ничего, кроме желания хорошо и сыто жить, а теперь, когда эта сытость вставала поперёк горла, оказалось, что желание было лучшей частью пути. У двадцатилетнего Вити Пчёлкина не было счетов в офшорах, не водилось налички пачками, не держалось буквально ничего за душой, а теперь он имел всё и был готов это всё обменять на возможность заливисто смеяться с друзьями и поправлять серебряную цепочку на шее. Витя Пчёлкин из 89-го сказал бы, что сегодняшний — не пацан и, скорее всего, даже не подал бы ему руки при встрече.

***

Дом Белова ничем не выделялся на фоне остальных однотипных, слишком помпезных зданий. Пчёлкину казалось идиотизмом ещё на этапе покупки, что друг решил приобрести уменьшенную копию какого-то замка из детских книжек, которые обычно читают девчонкам перед сном лет до пяти. Как правило, в подобных крепостях сидели девицы с косами до пояса и ждали, когда их спасёт тот самый. Если рассматривать брак Белого как сказку, то он в ней был страшным драконом, а Ольга — принцессой в башне. Интересно, хотя бы у одной из героинь подобного фольклора рождался ребёнок от дракона? Вряд ли. Витя был здесь лишь единожды, а потому ориентировался на шпиль основного дома. Гостевой, насколько ему было известно, ещё не достроили, ибо Саня обещал обмыть его при первой же возможности. До сих пор эта пирушка так и не состоялась. Время было, откровенно говоря, совсем не для приёма гостей — половина третьего ночи. Скорее всего, Оля уже уложила спать Ваньку, который должен был пойти в следующем году в первый класс. Пчёлкин говорил другу, что можно было бы малого ещё на годик оставить на вольных хлебах, так сказать, но у Белова в последнее время появился странный пунктик на желании дать сыну лучшее образование, и как можно быстрее. Иногда Витя думал, что друг сбагрит Ваньку куда-нибудь в Оксфорд годам к десяти. Двенадцати — максимум. Шестисотый «Мерс» затормозил возле высоких ворот, напрочь скрывающих окна дома, а вместе с тем и запрещающих ночному гостю выяснить, спят хозяева или ещё обгладывают кости после «прекрасного» ужина. Почему-то ему казалось, выходка Леры должна была занять и Олю с Саней, и Коса с Людой, которой тот, безусловно, всё передал в мельчайших подробностях, на ближайшую неделю бесперебойного обсуждения. Крамольная мысль, что и Тома передала дословно тост Леры лежащему в коме Филу, прошмыгнула в голову Пчёлкину, но тот быстро её выкурил. В прямом смысле. Встроенная пепельница авто приютила в себе семь окурков за последние полтора часа езды по пустынным улицам Москвы и Подмосковья. Витя опустошил лёгкие одним выдохом, поправил чуть растрепавшиеся волосы, убрав назад торчащие пряди, и вышел на прохладный воздух. Здесь дышать было однозначно легче, чем в прокуренной тачке. На улице хотя бы кислород не напоминал, насколько сильно Пчёлкин нервничал из-за предстоящего разговора. Наконец-то парень решил сделать то, о чём так часто повторял Титовой: разделить личное и бизнес окончательно. Он трижды ударил по двери в воротах и с силой нажал на звонок рядом, продержав палец куда дольше, чем следовало. Витя отбивал носком ботинка ритм и ждал, когда выйдет разъярённый Саня с ружьём наперевес. Пчёлкин всегда считал, что в подобных закрытых посёлках ночных гостей встречают исключительно с оружием, учитывая, кто мог себе позволить купить здесь дом. Сплошь и рядом — коллеги. Коттеджный посёлок, в котором обосновались Беловы, разительно отличался от похожего, но всё равно несколько иного СНТ, где располагалась дача Титовых. Прежде всего контингентом. Витя помнил, как Катя рассказывала ему, что домик в Пирогово получали лауреаты Сталинской премии, профессора, академики и партийные чиновники. Там типы с бандитской рожей выглядели как прямая дорога к рейдерскому захвату, а потому никто даже не пытался совать свой нос. Впрочем, это работало в обе стороны. Сюда же, в «Берёзки», приехали те, кто не чурался малинового пиджака или перстня с камнем, соразмерным голове новой любовницы. Да, пожалуй, поселись по соседству с Беловыми какой-нибудь кандидат наук, он бы повесился в первый же день, уловив на вечернем променаде гогот из дома через забор. Порой Витя думал, что единственным образованным жителем на этом участке Рублёво-Успенского шоссе была как раз Оля. Которая, очевидно, спала. Как и её муж. К Пчёлкину никто не вышел за прошедшие пять минут, и он позвонил опять, продублировав жест стуком в железную дверь. Парень помнил, что друг хотел посадить охранника, вроде одного из тех, которые пропускали посетителей в офис после тщательного досмотра, но опять же — гостевой дом. Без него не было никакого смысла нанимать человека, поэтому Витя продолжал стоять и отбиваться лацканами пальто от ноябрьского порывистого ветра, а двери дома так и не открывались. Пчёлкин перебором пальцев постучал по воротам рядом с дверью, но, само собой, это не возымело абсолютно никакого действия. Видать, выступление Леры оказалось не настолько интересным, чтобы его обсуждали полночи. Витя одёрнул пальто, возвращаясь к машине и думая о том, что уехать — самое логичное, но он не мог. В их с друзьями делах довольно часто возникали вопросы, требующие решения ещё вчера, но их всегда удавалось оставить до утра. Впервые за шесть лет активной деятельности Пчёлкин приехал к Белову на разговор прямо посреди ночи. Ему как будто хотелось покончить со всем именно сейчас, не портить мерзостью ситуации новый день. Витя открыл водительскую дверь, но не забрался внутрь салона, где кожа кресел впитала в трещинки запах табачного листа, а лишь нагнулся, нажав на клаксон. Как по команде, словно запустили цепную реакцию, во дворах стали натурально выть собаки. Они залаяли не разом, поочерёдно, будто бы передавали какой-то важный сигнал из уст в уста и дальше, до самого конца улицы. Сторожевые всё продолжали отчаянно будить жителей посёлка, а Пчёлкин всё продолжал подначивать их на эту какофонию животных звуков. За всем этим безумием парень не слышал, как открылась дверь дома Беловых и как, матерясь во весь голос, вышел хозяин. Впрочем, Витя не обратил внимание и на пять открывшихся дверей ещё по улице. Он оторвал руку от клаксона вместе с тем, как Саша открыл дверь в заборе. Глаза друга расширялись, понимание накатывало постепенно, но до того мягко, тягуче, медленно, что Белому потребовалось время, чтобы сообразить, что сумасшествие собак в округе — по его душу. — Пчёл, ты на часы смотрел? — Он явно ещё минут пять назад нежился в кровати. На ногах тапки, из-под пальто торчали домашние брюки и футболка, а волосы растрепались в разные стороны. Саша отошёл в сторону, пропуская друга внутрь, и зевнул. Организм отказывался принимать бодрствование так рано. — Ты меня в своё время в пять утра будил, — усмехнулся Витя, заходя на территорию участка. — Будем считать, я вернул тебе должок. Подавленный смехом зевок сзади напомнил Пчёлкину, как они ранним утром после возвращения Белова из армии сидели в беседке. Друг вытащил тогда Витю натурально из постели, в которой тот валялся с какой-то девицей, имя которой крутилось бы на языке сейчас, если бы Пчёлкин в тот период своей жизни запоминал понравившихся ему барышень. Нет, тогда в его голове сидела исключительно одна, но из сегодняшнего дня школьная влюблённость в Поспелову виделась парню смесью гормонов и спермотоксикоза. Пожалуй, тогда всё и началось. В той беседке. В ней всегда и всё начиналось в их четвёрке. Первые выигранные соревнования Фила, к которым он готовился после тренировок, боксируя с воздухом внутри деревянного строения. Первый раз именно оттуда Витя и Кос поехали на Рижский, где их удачно прикрутил к делам один из «быков» Парамона. Там же Пчёлкин рассказал Белову, где найти кабак, в котором ошивалась Ленка Елисеева. Витя искренне считал: всё началось с той драки, в которой Саня пробил башку Мухе. Но Пчёлкин не винил себя, ни в коем случае, он поступил по-братски. По сей день парень откровенно считал, что все беды из-за баб. Беды, которые теперь наполняли каждодневное существование их бригады, случились из-за одной конкретной — шалавы Елисеевой. — Проходи на кухню, — сказал Саша, пропуская друга в дом. — Да не разувайся. — Хороший домишко, — Витя оглядывался на окна под потолок, через которые просачивался лунный свет, и прикидывал в голове, почём будет стоить взять подобный. — Два этажа? — Ага, ещё пристройка и гараж, — на автомате ответил Белов. — У нас на улице ещё парочка продаётся, если ты надумал брать. Они обсуждали это пару месяцев назад, когда Пчёлкин окончательно принял для себя, что их с Титовой отношения закончились. Это было что-то вроде попытки сохранить брак с Катей, превратить его в подобие настоящей семьи. Жена когда-то заикнулась о венчании, якобы брак перед Богом — другое. Витя тогда решил, что она пыталась связать их сильнее, а потому отмахнулся от подобной идеи. Почему-то покупка дома ощущалась венчанием, только не перед Всевышним, а перед документами о совместно нажитом имуществе. Какое счастье, что два месяца назад ни одного участка на продажу по соседству с другом не выставили. Это добавило бы проблем. — Саш, кто там… — громко шептала Оля, спускаясь по лестнице со второго этажа босыми ступнями. Она запахивала длинный халат на талии и резко остановилась, увидев мужа в компании друга. Взгляд девушки моментально похолодел, едва не обморозив щёку Пчёлкина, по которой она скользнула взглядом. — Привет, Оль, — улыбнулся Витя. Он помнил Белову ещё совсем девчонкой. После возвращения с Урала Саня потащил всех друзей к её консерватории и заставил ждать Ольгу вместе с ним возле дверей аж два часа. Они были там в качестве моральной поддержки. — Здравствуй, Вить, — почти возмущённо процедила девушка. — Не шумите, Ваньку разбудите. — Она посмотрела с презрением, прежде чем развернуться и уйти обратно наверх. Как будто это было что-то очень личное между Олей и мужчиной, который изменял жене. Или изменял и имел неосторожность попасться. Пчёлкин усмехнулся этой демонстрации женской солидарности. Вот как же бывает странно, да? Белов изменял супруге, но его она обнимала и целовала, регулярно звонила в офис и готовила ужины, друг рассказывал, а Витя удостоился взгляда, от которого хотелось бы отмыться, будь он не таким толстокожим. Наверное, измена подруге карается куда сильнее, чем измена себе. — Ну, чё случилось? — Саша сел на стул, откинувшись на спинку, куда повесил своё пальто. — Надо перетереть по поводу фабрики, — скопировав друга, Пчёлкин развалился на стуле и вытащил из кармана пальто пачку с сигаретами. Белов коротко кивнул, придвинув ближе на столе пепельницу с зажигалкой, и жестом попросил одну сигарету себе. Разговор обещал быть долгим, и не сказать, что тема намекала на приятные предложения. — Я почему-то так и думал, — усмехнулся хозяин дома. — Развод? — Ага, — Витя хохотнул, прикуриваясь. — По завещанию я лишаюсь всех процентов и, соответственно, нихера мы больше с этой фабрики иметь не будем. — Да и хуй бы с ней, — беспечно пожал плечами Саша, затянулся сигаретой и самодовольно улыбнулся. Ему казалось, что решение этой проблемы стало самым быстрым за всё время в бизнесе. — Сам же знаешь, нам не так много капает, чтобы держаться. — Вопрос не в ней, — махнув рукой перед своим лицом, Пчёлкин разрезал облако дыма, подобрался и стал обрисовывать ту картину, которую решить вот так просто не получится. — Катюха ставила подписи на левых договорах, когда мы проводки делали через фабрику. — Похуй, тут и она замазана, — отбил Саша. — А ещё бабки за оружие в Чечню должны были идти по счетам фабрики, — напомнил Витя. Вместе с этими словами лицо друга дёрнулось, как в нервном тике. — Она знает про Фарика и наркотрафик. И ещё она знает про серый нал через Леркину галерею. — Херово дело, — Саша опустил в стол глаза, разделяя общий пласт пиздеца на отдельные фрагменты. Он привык решать вопросы не скопом, а по отдельности, искренне считая, что принцип «разделяй и властвуй» работает во всём. — Ну, с наркотой повязаны Федералы, тут у неё шансов нет. С Чечнёй — Зорин, так что там уж тем более. По галерее вообще всё на мази, не будет же она собственную сестру топить. — Будет, — Пчёлкин вдавил выкуренную наполовину сигарету в пепельницу, выдерживая театральную паузу, которая требовалась исключительно ради того, чтобы дать возможность другу дойти до всего самому. Витя не хотел повторять всё то, что сказал возле дверей ресторана Косу на дне рождения Кати, но Саня, как назло, молчал. Хмыкал, мотая головой из стороны в сторону, и молчал. — Я с Леркой спал, и Катюха знает об этом. На какую-то секунду Пчёлкину почудилось, что дом Белова вслушался в это признание и пошатнулся. Не мог только стол под ладонью друга качнуться в сторону. Воздух вокруг резко заискрился, и если бы Витя присматривался к нему, а не к Саше, то увидел бы, как атомы кислорода формировались в раздражение. Так всегда бывало, когда кто-то приносил Белову плохую весть. — Блять, — рыкнул Саша и почти расколол пепельницу пополам, вдавив окурок. — Как у тебя мозгов хватило ебать сестру жены? — Я приехал обсуждать фабрику, и что делать дальше, а не кого трахаю. Касалось бы это только меня и Леры — базару ноль, но здесь завязаны мы все, — Пчёлкин, произнося каждое слово так жёстко, словно выпиливал голосом остриё букв, склонился к столу. — Это общее дело, Саня, и проблемы тоже общие. — Проблемы появились только потому, что ты свой хуй в штанах держать не можешь, — повторил жест друга Саша, и теперь они с Витей больше напоминали двух волков, стоящих напротив и слизывающих с пасти слюну. — Из-за твоего проёба… — А кто сдал координаты пункта приёма под Грозным, а? — Пчёлкин ухмыльнулся, зная, что это та точка, в которую давить можно было только при действительно критичной ситуации. — Мы до сих пор отбиваем бабки, которые проебали из-за тебя. Витя осмотрел багровеющее лицо друга, встав из-за стола. Он заебался. Пчёлкин просто заебался быть подмастерьем. Всегда второй, где-то за плечом Белого, который с гордостью вскидывал подбородок на важных переговорах, имея право заткнуть Витю. Потому что вся их «структура» была бригадой именно Сани. Ни о какой четвёрке друзей не шло больше и речи. Пчёлкин прекрасно понимал, что его сложившаяся за эти годы ситуация бесила куда больше, чем Коса, по нескольким причинам. Именно Витя тащил на себе раненого Сашу через лес с дачи Царёвых, чтобы спустя несколько лет друг, на чьём боку красовался белёсый шрам, поставил его под стволы и определил как виновника взрыва тачки Фила. Именно Пчёлкин так удачно вспомнил о существовании Артурчика Лапшина весной далёкого 91-го, пробил всё о «Курс-Инвест» и практически на блюде с позолоченной каймой принёс информацию Белому. Витя продумал, как спиздить шестьсот тонн алюминия по пути из Таджикистана в Москву. Всё, буквально всё, на чём выстроил свою империю Белов, было делом рук Пчёлкина, которому сейчас указывали место, будто прибившейся к стае волков шавке. Витя оставлял позади открытую дверь в дом, который бы не купил Саша, если бы Пчёлкин не заявил однажды, что измену с Анютой нужно замаливать перед женой чем-то более внушительным, нежели очередной безделушкой. Парень сжимал в пальцах мягкую ткань кашемирового пальто, решив, что его правило «бизнес и личное — раздельно» оказалось рабочим даже в дружбе. Ничего личного в этом разговоре с Беловым не было. — Пчёл, — окликнул Саша сзади, когда Витя уже почти вышел с участка к машине, — давай с Кордоном вопрос решим и после займёмся этим? — Договор, — кивнул Пчёлкин. Расплата с человеком, по чьей вине Фил вот уже почти год как лежал в коме, а Тома стала больше похожа на свою исхудавшую и осунувшуюся от горя тень, была назначена на начало января. Это означало, что у Вити в запасе полтора месяца. Около сорока пяти дней, чтобы попытаться мирно договориться с женой и разойтись полюбовно, не впутывая в это третьих лиц. Хотя третье лицо уже впуталось, причём сделало это настолько легко, будто ей не было страшно ощутить последствия. Пчёлкин понятия не имел, что заставило Белова впрячься во всю эту канитель с разводом и вытекающими из него проблемами. Ещё пару лет назад Витя бы попытался предположить, что, возможно, друг хотел… нет. Уже тогда парень перестал понимать, как устроен мозг человека, когда-то сидящего с ним за соседними партами. Сегодняшний Саша принимал решения, руководствуясь своим внутренним голосом, с которым Пчёлкин не имел чести быть знакомым. Но спроси Витя о причинах и услышь честный ответ, не поверил бы. Не только Пчёлкин помнил о всём том, что происходило в течение их дружбы, но и Белов. Он отдавал себе отчёт: последние годы изменили их всех, но Саше казалось, что именно он поменялся сильнее. Двадцатилетний Саша Белов ни за что не усомнился бы в преданности друга. Тот парень с забавной стрижкой и в рубашечке не позволил бы своему брату сесть на наркоту, и уж тем более никогда в жизни не стал бы поставщиком оружия. Нет, парень оправдывал себя, будто бы иначе нельзя, все так живут, это такая работа, но правда заключалась в том, что он понятия не имел, каким образом живут остальные. Он чувствовал, как его крышу сносило всё сильнее с каждой удачно закрытой сделкой, и эта власть опьяняла. Она напоминала состояние после пятого бокала чистого виски, когда веки немного давили, уголок губы тянулся наверх, а сознание становилось чуть медлительнее. Это напоминало приход, а Саша поклялся себе никогда не употреблять наркоту после вечера в Склифе. Именно поэтому он решил помочь Вите, хотя ещё и не знал как. В память о Саше Белове, нервно расхаживающем перед другом внутри их родной беседки. Которую, к слову, пару лет назад снесли.