Белое бедствие!

Линвэнь как-то спросила, что бы хотел я конкретно для себя. Я не знал и ушёл, заказал еды. Вот уж везение, как по щелчку в животе скрутило при виде стеклянной тары: салатницы и бутылок. Что такое мои желания? Мне нельзя их озвучить. Это всё равно что шёпотом в густую пустоту. О них нужно дотянуть. А где взять голос? Рвали его прямо из шеи. Мне тогда казалось, что я постоянно хожу по лезвию ножа. Вот-вот лезвие будет задрано вверх, и я исчезну. Нет, спасибо, меня уже затягивало. Провал в бесконечность. Там ночь. Я плыву, прямо кусками ест мгла, а мысли толкаются в её холодной глубине, ища, куда бы упасть, но каждый раз отталкиваются от физически реального стекла и не возвращаются в мою же голову. Я проглатываю вместе с осколками зубную щётку. Мою рану вновь начинают жечь свечи — на этот раз все четыре. Искорки срываются с фитилей и разлетаются во все стороны, словно горсть ослепительных звёзд, которую пытаюсь прогонять сквозь душу. За окном стихает гром. Небо затянуто тяжелыми тучами. Часы показывают двадцать минут второго. Ужасно хочу спать, это я знаю, но мне нельзя. Это будет невежливо, ведь мне выпала честь. Это какая-то глупая шутка — шутка из тех, что в порядке вещей. Словно из ниоткуда передо мной вырастает нечто огромное и белое. Оно напоминает ширму. Вернее, сначала мне кажется, что это ширма. Но оно слишком большое, оно наступает на меня. Оно давит, и я ощущаю, как сердце, бьющееся в моей груди, делает немыслимые прыжки, подпрыгивает и падает. Сердце уже не бьется, а топчется по какой-то своей причине. Я слышу голос, словно сильный ветер проносит мимо меня длинную волну холода. Оно, во мне, думает обо мне то, что я хочу — о моем сердце. Оно хочет, чтобы сердце остановилось. А я так хочу, чтобы оно остановилось. Потому что и я стремлюсь в то же самое. Потому что мы оба стремимся только в одно. Его гладкая белизна маски, расписанная узором искривлённого смеха, летит всё ближе и ближе. Оно приближается к моим глазам. Не думаю, что мне уже хватает сил отвести взгляд, и я начинаю молиться. Его лицо, напротив, становится всё ближе и ближе. Я молюсь о том, чтобы оно остановилось. Его лицо, напротив, приближается ко мне. Мне не страшно его лицо, но я не хочу видеть себя? Его чернее угля глаза так близко, что я вижу в них собственное отражение. Мое отражение смотрит на него с изумлением, а оно смотрит на меня... с отвращением? Знаю! Я отвратителен, всё из-за моего ничтожества, меня надо убить, я виноват, я отвратителен. Не ведаю, что ещё могу задумать. Я совершенно бессилен что-либо сделать. Больше всего на свете я хочу остановить его взгляд. У него такой захватывающий и блестящий взгляд, который может своротить с катушек самого спокойного верующего. Его глаза быстро движутся по кругу. Как долго я буду с такой головокружительной скоростью скользить по его зрачкам? На секунду я почти решаю, что это навсегда, и я уже не смогу этого выдержать. Но я пытаюсь собраться с мыслями. Кажется, прошло не меньше часа, когда я внезапно вспоминаю, что было дальше. Я действительно пытаюсь остановить его взгляд. Я заговариваю с ним. — Белое бедствие, ты всегда так выглядишь? — спрашиваю я. Мне хотелось, чтобы он понял, что я просто пытаюсь с ним поболтать. Но он, похоже, соображает, как обстоит моё дело. Что со мной происходит? Какой сегодня день? Что это? Я просто схожу с ума? Когда это началось? Мои руки начинают трястись. Как это остановить? Что это сейчас проносится? Нет, нет! Я задумываюсь, что можно сделать, чтобы всё не произошло снова. Что если я прокричу ему, как он на самом деле выглядит, и он остановится? Он и вправду останавливается. Он опускает взгляд. Не знаю, действительно ли он хотел мне что-то сказать, или же его остановил звук моего голоса. — Белое бедствие. — повторяет он за мной медленно и чётко. — Ты должен очень меня бояться. Тебе надо меня бояться. Тебе надо меня бояться. Тебе надо меня бояться. — в его голосе колёсами-валунами стучат металлические нотки, и он, как будто пытаясь впечатать в стену, поднимает руки и рывком хватает меня за горло. Мой рассудок не выдерживает и останавливает себя.