Последнее грехопадение. Книга I. К чему приводят грезы

Полицейская машина уже без малого четверть часа неслась по шоссе, и все это время Тобиас мучился, тщетно стараясь унять в теле дрожь. Он прижал трясущиеся ладони к коленям, разглядывая петляющие под ледяной кожей синие реки сосудов. По крайней мере, его не заковали в наручники, а значит, все не так уж плохо. Хотя судя по то и дело мелькающему в зеркале заднего вида настороженному взгляду сержанта Калхано, тот явно жалел, что оставил руки Тобиаса свободными. И все же — что это было? Обыкновенная трагичная случайность? Вопиющая неосторожность? Злобный рок судьбы? Чем дольше Тобиас над этим думал, тем яростнее смертоносные клыки отчаяния вгрызались в его разум. Голова давно шла кругом от роящихся в ней бесчисленных, граничащих с безумием догадок о том, что же на самом деле произошло на той лестнице. Но Тобиасу было необходимо разобраться в этом прежде, чем полиция сделает выводы самостоятельно и — он был в этом твердо уверен — придет к заключению, что к смерти Логана он имеет прямое отношение. Поэтому в поисках правды он снова и снова дробил воспоминания на части, силясь выжать из них хоть что-то, помимо в мгновение ока затуманившего сознание страха. Тобиас не вполне понимал, зачем его везут в участок, но на всякий случай приготовился к худшему. Как минимум его ждет допрос, как максимум — несколько одиноких ночей за решеткой, внесенный родителями щедрый залог и, наконец, относительная свобода до наступления дня суда, исход которого может быть абсолютно любым. И тем не менее он надеялся, что их система правосудия еще не настолько прогнила, чтобы бросать в тюрьму подростка, против которого нет ни одного доказательства. Хотя он наслышан, что среди полицейских полно бывших фокусников, способных не то что иголку в стоге сена найти, но и наколдовать неопровержимые доказательства чьей-либо вины прямо из воздуха, лишь бы поскорее закрыть дело и получить за это надбавку к зарплате. Спустя полчаса поездки в напряженном безмолвии машина остановилась, и сержант Калхано вышел, чтобы открыть Тобиасу дверь. К счастью, на этот раз полицейский не стал украшать его плечо синяками, а лишь настойчиво подтолкнул вперед, будто передвигал пешку на огромном шахматном поле. Допросная комната не отличалась особым гостеприимством. Тесная, с покрытым царапинами узким столом и двумя придвинутыми к нему дешевыми стульями, она не вызывала желания здесь задерживаться. Но похоже, что у Тобиаса не было выбора. — Жди здесь, — приказал сержант Калхано и закрыл за собой дверь, оставляя его наедине с четырьмя холодными стенами. Яркий, почти обнажающий холодный свет ужасно нервировал. Красный огонек камеры, глазеющей на него из верхнего угла комнаты, — тоже. Пытаясь совладать со скребущейся на дне желудка тревогой, Тобиас принялся мерить шагами комнату. Семь шагов вперед, до упора, пять вправо, снова семь, затем еще раз повернуться направо — и вдруг замереть, встретившись взглядом со своим потрепанным отражением в зеркале. Выглядел он сейчас и впрямь под стать месту, в котором оказался: узел галстука ослаблен, рубашка бессовестно помята, волосы всклокочены. Для полного соответствия образу типичного малолетнего преступника не хватало разве что синяка под глазом да спекшейся крови на костяшках. Испустив тяжелый вздох, Тобиас похлопал себя по карманам брюк, и все лишь затем, чтобы убедиться, что они и правда пусты. (Вернее, не совсем: в заднем кармане он обнаружил свою ученическую карточку, но, поскольку жизнь была далека от игры в «Монополию», где какая-то жалкая карточка способна вытащить тебя из тюрьмы, толку от нее было немного.) Значит, телефон остался в рюкзаке, бездумно брошенном им в общей гостиной. Дерьмо. От безысходности хотелось обхватить голову руками и взвыть, но вместо этого Тобиас заставил себя опуститься за стол и вернуться к оттачиванию своей версии событий: что-что, а искажение фактов, пусть и даже ненамеренное, в хорошем свете еще точно никого не выставляло. Прошло не меньше десяти минут, прежде чем дверь наконец отворилась, и в проеме показался широкоплечий кентавр, одетый в коричневый пиджак на простую футболку и в свободные брюки, прикрывающие его задние ноги. Волосы его были собраны в пучок на затылке, гладкая рыжая шерсть, испещренная белыми пятнами, слегка поблескивала в искусственном свете. — Господин Голдфрей, я детектив Морган Ренан, — представился мужчина, приблизившись к столу, и Тобиас погряз в его грузной тени. — Знаю, вы пережили сильный стресс, и тем не менее, раз вы уже здесь, я хотел бы задать пару вопросов. Уверяю вас, это не займет много времени. — Я согласен говорить с вами только в присутствии моего адвоката, — решительно заявил Тобиас и задрал голову. Не столько от гордости, впрочем, сколько из стремления заглянуть детективу в глаза: ростом под два метра, тот своим пучком чуть ли не цеплялся за лампу. Детектив Ренан отступил на пару шагов и задумчиво потер лоб. — Конечно, ваше право. Но надеюсь, что вы понимаете: я вам не враг. Вас ни в чем не обвиняют, мы всего лишь хотим прояснить ситуацию. Может, для начала принести вам воды? Или газировки, как будет угодно. Наверняка вас замучила жажда, пока вы сюда ехали. Что правда, то правда: у Тобиаса во рту уже не осталось слюны, чтобы смачивать горло, в глотку будто набился песок. Но он слишком хорошо понимал, что дружелюбие детектива наигранно и тот лишь пытается завоевать его расположение, отвлекая от самого главного. — Раз меня ни в чем не обвиняют, я могу уйти? Но едва в нем успела зародиться надежда, как ее сразу же безжалостно задушили: — Боюсь, что нет. В случае, когда человек становится единственным свидетелем подозрительной смерти или преступления, закон обязывает его дать показания. Но вы будете свободны сразу после беседы. Тобиас стиснул зубы и выдохнул. Разумеется, он знал, что они так просто его не отпустят, но попробовать все равно стоило. — Хорошо, я согласен дать показания, в конце концов, помогать полиции — это мой гражданский долг. — Глаза детектива Ренана облегченно блеснули, на лице появился намек на улыбку. — Однако сначала я дождусь адвоката. И лицо детектива опять посуровело. Он поджал губы. — Как пожелаете. Вы уже связались с ним? — Да, — без колебаний солгал Тобиас. Если Феликс пообещал, что вытащит его отсюда, значит так оно и будет. — Еще я бы хотел позвонить своей семье, пусть знают, что я в порядке. Это возможно? — Мы начнем, как только будете готовы, — дипломатично отозвался детектив Ренан. — Спасибо. У вас здесь есть телефон? А то мой... разряжен. — И снова ложь: незначительная и машинальная, она спасала его от лишних подробностей. Кажется, Тобиас уже понемногу начинал входить во вкус. — В коридоре. Я покажу. Остановившись у висящего на стене телефона, Тобиас проводил взглядом кентавра, отправившегося к автомату с кофе, и быстро набрал номер Феликса. Друг ответил, едва в трубке послышались первые гудки, словно только и делал что ждал звонка. Впрочем, отчего-то Тобиас не сомневался, что именно так все и было. — Алло? — Привет, это я. — Тобиас! Хвала Богам, ты позвонил! Я твой рюкзак в гостиной нашел, а вместе с ним и телефон. Уже сам хотел в этот участок звонить, узнавать про тебя... — Мы жутко за тебя волнуемся, — перебила Квинни. Должно быть, Феликс поставил звонок на громкую связь. — Как ты там? — В норме. Полицейский, который привез меня сюда, конечно, тот еще урод, зато детектив вроде бы адекватный. Не знаю, сколько продлится допрос, но очень надеюсь вернуться до ужина, а то домашки на завтра — просто завались. Квинни нервно усмехнулась. Тобиас не был уверен, кого своей шуткой пытался успокоить больше — себя или же скорее непомерно встревоженных друзей, но это и не важно, ведь один только звук их родных голосов на другом конце провода заставлял его дыхание выровняться. Улыбка ненадолго задержалась на его изможденном лице, прежде чем дрогнуть и совсем угаснуть. Внезапно воцарившееся молчание явственно потрескивало напряжением. Тобиас прекрасно знал, о чем Феликс с Квинни хотели, но никак не решались спросить. — Слушайте, — начал он со вздохом, чуть понизив голос, — я без понятия, что там произошло, но я не убивал Логана. Вы же мне верите? — Да как ты вообще можешь такое спрашивать? — оскорбился Феликс и после короткой паузы тихо, но твердо добавил: — Мы всегда будем на твоей стороне, что бы ни случилось. Тобиас прижал трубку плотнее к уху. Феликс и не представлял, как важно для него было сейчас это услышать. Тяжело сглотнув, он продолжил: — Похоже, полиция тоже ничего толком не понимает, так что вся надежда на мои показания. Правда, я сильно сомневаюсь, что смогу дать им хоть какую-то зацепку. — Не забывай, что докапываться до правды — это их задача, а не твоя, — мягко напомнила Квинни. — Поэтому просто расскажи им, что знаешь, и возвращайся домой, ладно? Я тут вчера как раз новую пачку твоего любимого чая привезла с ежевикой. — А я, так уж и быть, приберегу для тебя немного того бананового печенья с протеином, которое тебе так понравилось, — пообещал, в свою очередь, Феликс. Тобиас прислонился лбом к стене и прикрыл глаза, вслушиваясь в мерное биение объятого теплом сердца. И что бы он только делал без этих двоих? — Заметано. Гм, Феликс? — позвал Тобиас, когда они с детективом Ренаном неловко переглянулись из разных концов коридора. — Да? — моментально откликнулся друг. — Долго твоего адвоката ждать? А то ума не приложу, как бы еще время до его приезда протянуть. — Ее, — поправил Феликс. — И она, кстати, позвонила мне за пару минут до тебя, сказала, что уже выехала. Я немного ввел ее в курс дела, чтобы знала, что к чему. Тобиас нахмурился. — Так ты и сам ведь практически ничего не знаешь. — Ну, я знаю, что ты был поблизости, когда Логан упал с лестницы и самым что ни на есть прискорбным образом скончался. По-моему, этого более чем достаточно. Еще я поделился с ней опасениями, что все могут повесить на тебя, но Мэл дала слово, что этого не допустит. — Что ж, раз ты ей доверяешь, то и я тоже буду. — Тобиас скосил глаза влево. Детектив Ренан подозрительно поглядывал на него поверх своей кружки, будто уже мысленно готовясь к погоне, если Тобиас вдруг сорвется с места и попытается сбежать из участка через ближайшее окно в туалете. — Мне пора. — Удачи! — донеслось до него пожелание Квинни, прежде чем он повесил трубку. Детектив проводил Тобиаса обратно в допросную комнату и там же остался. Согнувшись в задних ногах, опустился напротив него прямо на пол, поставил на стол кружку с кофе и достал из внутреннего кармана пиджака крохотный блокнот с ручкой. — Надеюсь, вы не против компании. — Можно подумать, я могу отказаться. Уголок губ детектива Ренана дернулся, на мгновение формируя ухмылку. — Вижу, вы сообразительный парень. Расскажите мне о себе. — Я ведь сказал, что готов говорить с вами только… — В присутствии своего адвоката, конечно, я помню. И мы обязательно его дождемся, а пока я просто предлагаю скоротать время за приятной беседой, которая, уверяю вас, никак не относится к делу. Это его «уверяю вас» прозвучало уже во второй раз, однако доверия не вызывало. Напротив, казалось, что все сказанное после этой фразы произойдет в точности да наоборот. — Тогда что вы собираетесь записывать? — Тобиас кивнул на блокнот. — Люблю делать заметки по ходу разговора. Старая привычка, пусть это вас не смущает. — Он взялся за ручку. — Вы учитесь в пансионе имени Ореста Д’Обинье, правильно? Я думал туда отправить племянника, но слышал, что образование там не из дешевых. Сколько тысяч в год? Тобиас ничего не ответил, и тогда детектив продолжил, да причем с такой легкостью, словно годами оттачивал умение вести непринужденную беседу со стеной и знатно в этом преуспел. Хотя чему удивляться, иначе бы до своей должности он не дослужился. — Форма у вас тоже хорошая, хотя и не строгая. Цвет рубашки такой необычный… Бежевый, что ли? — Слоновая кость, — на автомате ляпнул Тобиас и еле сдержался, чтобы не хлопнуть себя по лицу. — Точно. Когда я учился в школе, а дело это было давненько, нас заставляли каждый день носить одни и те же черные брюки и пиджак с нашивкой в виде замысловатого герба. Даже обувь контролировали, и, как можно догадаться, для кентавров никаких исключений не делали. Не представляете, как дорого нам обошлось найти человека, который согласился бы сделать на заказ искусственные подковы в виде школьных туфель. Но я помню о школе и много хорошего. Например, уроки биологии на свежем воздухе или игру в регби с одноклассниками после занятий. — Детектив Ренан коротко улыбнулся своим воспоминаниям, не факт, что не выдуманным. — А что насчет вас, господин Голдфрей? Какие предметы у вас любимые? Ладно вам, правда, — с усмешкой сказал он, когда Тобиас снова его проигнорировал, — мы всего лишь болтаем. Если вы переживаете, что можете как-то подставить себя ответом на такие простые повседневные вопросы, то зря. Это не даст мне ровным счетом никакой информации о том, что вы сделали. — Но я ничего не… — выпалил Тобиас и прервал сам себя, спохватившись. Тут же задавил возникшую внутри потребность оправдываться. Он ни в чем не виноват, но в глазах полиции это может легко измениться, стоит ему только начать говорить. Никакие доводы и объяснения не помогут ему выбраться из этой допросной комнаты — только адвокат. И усложнять ей работу Тобиас не хотел. — Без комментариев, — в конечном счете процедил он, после чего опустил глаза на пыльные манжеты и замолчал. Близость детектива давила. Он то и дело нарочно подавался вперед, вынуждая Тобиаса вжиматься в стену в напрасных попытках от него отстраниться. Верхний край стула врезался в лопатки, ногти сжатых в кулаки ладоней глубоко впивались в кожу. Их разделяло лишь полметра стола, и, если бы детектив захотел, он мог бы запросто вытянуть руку и схватить Тобиаса — за волосы, за галстук, за горло. Схватить и встряхнуть, оторвать его зад от стула и швырнуть в самый угол, лишь бы заставить его говорить. И Тобиас бы ничего тут не сделал. Этот кентавр был в три раза больше него, и силы ему тоже было не занимать — вон как в плечах натягивалась ткань пиджака, когда тот в очередной раз тянулся за кофе. Повезло, что детектив Ренан решил начать допрос с отыгрыша роли хорошего копа, но неизвестно, на сколько еще хватит его терпения. Жаль только, что, как бы Тобиас не хотел то испытывать, ничего другого ему не оставалось. Детектив все пытался наладить контакт: спрашивал об оценках, о семье, которой Тобиас недавно звонил, о футболе, но ответом ему служила одна тишина. В какой-то момент, не выдержав давления, Тобиас поднял голову и скользнул взглядом от блокнота, в котором за все время от силы прибавилась лишь пара строк, к еще дымящейся кружке. Бегло облизнул пересохшие губы. От детектива это не укрылось. — Может, налить вам? Раз уж решили хранить молчание, будет лучше делать это за чашечкой кофе. И Тобиас согласился. Глупо, конечно: пить что-либо в полицейском участке значило добровольно делиться с его работниками своей ДНК. Кто знает, где она может потом оказаться. Однажды Тобиас слушал криминальный подкаст, в котором рассказывалось, как один мужчина, столь же бездумно оставив свою ДНК в базе данных полиции, выбросил на улице недоеденный батончик. Тем перекусил бездомный, а позже обронил его на месте преступления, после того как напал на пожилую женщину в парке. В итоге экспертиза привела к невиновному. А что с ним было дальше, история умалчивает. Но учитывая, что приключилась она где-то в Африке, вряд ли исход мог быть благополучным. Тобиас же, пусть и жил в куда более цивилизованной — не в обиду Делмару — Евразии, все равно не хотел бы, чтобы до такого дошло. Но зато ему хотелось другого: отвлечь детектива, чтобы тот вышел из комнаты и хоть на минуту оставил его одного. Или, если получится, даже на все пять — для Тобиаса сейчас не было ничего важнее, чем продолжать тянуть время. И ради этого приходилось идти на самые отчаянные из отчаянных мер. — Если вас не затруднит, не могли бы вы еще купить мне шоколадный батончик? — попросил он. — Я видел, у вас рядом с участком вроде есть продуктовый. Умираю от голода. — Не затруднит. — Детектив Ренан заметно обрадовался. Очевидно, решил, что Тобиас наконец-то созрел пообщаться. — Вам какой? «Сникерс», «Баунти», «Марс»? — Подойдет любой, спасибо. — Отлично, скоро вернусь. Никуда не уходите. — Да куда ж меня отпустят… — Тобиас заставил себя улыбнуться, и улыбка эта показалась ему самой натянутой в его жизни. Хорошо, что детектив ответил ему точно такой же.

* * *

Тобиас выбрался из-за стола, с лязгом отодвинув от себя тот подальше, и снова начал мерить шагами комнату. Странно, но с прошлого раза та совсем не уменьшилась, хотя с каждой проведенной здесь секундой казалось, что стены постепенно сдвигаются к центру, словно кто-то по ту сторону зеркала беспрестанно давил на рычаг, что приводил в действие некий скрытый от глаз механизм. Впрочем, стоило детективу покинуть комнату, как та сразу стала в два раза просторнее. Ну, еще бы таких внушительных размеров кентавр занимал мало места! Тобиас легонько похлопал себя по щекам, приказывая взбодриться и собраться с мыслями. «Думай же, думай, давай!» — громко скомандовал внутренний голос, но в голове как назло было пусто, ни единой идеи о том, как быть дальше. Ему удалось ненадолго отделаться от детектива, отлично, но что он будет делать, когда тот вернется? Если — когда — детектив Морган Ренан поймет, что Тобиас всего лишь пошел на уловку и вовсе не собирается изливать ему душу, доброго отношения больше ждать не придется. Никакой тебе больше деланной вежливости и щедрых предложений что-нибудь принести. В руках этого человека было слишком много власти, чтобы продолжать и дальше играть в глупые игры. Времени подумать оставалось все меньше… Или же Тобиасу так только казалось, ведь вскоре драгоценные секунды одиночества растянулись на минуты — смарт-часы на запястье показывали, что с ухода детектива их прошло уже не меньше пятнадцати. Разве же можно так долго покупать один проклятый батончик и наполнять стаканчик с кофе? Что-то здесь явно было не так, и Тобиаса начало захлестывать тревожное чувство, что эта вынужденная заминка не сулит ему ничего хорошего. Он оперся локтями о стол и зарылся лицом в ладони, позволяя собственному воображению сыграть с ним злую шутку. Зря. Тревожные мысли как через брешь хлынули в его сознание, наводняя то кошмарными видениями, предвещающими только худшее. Он не вернется сегодня домой. Детектив Ренан не поверит ни единому его слову, и поэтому еще до заката он примерит на себя форму заключенного ближайшей окружной тюрьмы. Слух об этом быстро просочится на телевидение, и уже следующим утром, когда Гарольд по обыкновению включит новости, вся его семья узнает, что он убийца. Обвинение в самом страшном человеческом грехе затянется на шее Тобиаса тугой петлей. Феликс отзовет своего адвоката, после чего они с Квинни оборвут с ним все связи. Не пройдет и недели, как весь мир ополчится на него за то, что он якобы натворил, и всеобщая ненависть в мгновение ока выбьет из него всякую надежду на справедливость. Когда же суд вынесет ему окончательный, безусловно неутешительный вердикт, а давление общества станет совсем нестерпимым, от него отрекутся, наконец, и родители, и тогда Тобиас останется совершенно один. Впрочем, нет, не один — вместе с грузом безжалостного приговора, вынесенного ему за не менее безжалостное преступление, которого он не совершал. Услышав звук чужих шагов, Тобиас отнял руки от лица и распахнул глаза. Ледяные пальцы тревоги вмиг соскользнули с его горла, стоило ему поймать улыбку незнакомой женщины в ярко-синем брючном костюме. — Тобиас, здравствуй, — поприветствовала она на ходу. Остановившись рядом, протянула ему руку. — Меня зовут Амели Легран, я частный адвокат, Феликс наверняка предупредил тебя обо мне. — Ее рукопожатие было впечатляюще крепким, чуть прищуренный взгляд серых глаз, от которых к вискам тянулись паутинки морщинок, излучал уверенность. — Прости, что пришлось так долго ждать: нужно было закончить с другим клиентом. Надеюсь, ты еще не успел дать показания? — Она строго выгнула бровь, едва виднеющуюся под длинной рваной челкой. — Нет, подумал, будет крайне неразумно делать это без вашего присутствия, — ответил Тобиас и бросил беглый взгляд на маячащего у нее за спиной детектива. Тот стоял в дверном проходе, держа перед собой планшет, и выглядел, мягко говоря, недовольным. И гадать, что именно его неудовольствие вызвало — появившийся в неподходящий момент адвокат или новость о том, что от него уходит жена, не особо хотелось, к тому же что второе Тобиас явно выдумал. Улыбка Амели засияла шире прежнего. Небрежно кинув на стол черный кожаный портфель, она обернулась на детектива: — Вы не оставите нас ненадолго? Нам с господином Голдфреем не помешало бы обсудить все наедине. — Госпожа Легран, вы же знаете… — Знаю, что это запрещено, если против допрашиваемого выдвинуты обвинения — тогда я бы даже не смогла присутствовать на допросе. Но, насколько мне с ваших же слов известно, в случае моего клиента это не так. — У вас пять минут, — нехотя уступил ей детектив Ренан и вышел. Цокот копыт заглушил раздраженный скрип зубов. Как только дверь за ним закрылась, Амели села напротив Тобиаса. — Теперь слушай внимательно, — торопливо сказала она. — У них против тебя ничего нет. Это во-первых. Конечно, напрямую мне в этом детектив не признался, но, по-моему, все и так очевидно, иначе бы ты тут сейчас не сидел. Во-вторых, как только допрос официально начнется — тебе зачитают права и ты их подпишешь, — у тебя пропадет право хранить молчание: ты должен будешь рассказать им, как все было, от начала до конца. Но на этом все. Детектив будет пытаться манипулировать информацией, задавать тебе личные вопросы, всячески давить, чтобы добиться признания — ни в коем случае не поддавайся. Тобиас прикрыл глаза и потер переносицу. Лоб над ней был горячим: голова гудела от стресса. — Я и не думал… С чего мне признаваться в том, чего я не делал? — В стрессовых обстоятельствах возможно многое. Помни, что я не имею права отвечать за тебя на вопросы, поэтому тщательно обдумывай свои слова. — Тобиас кивнул. Да он только этим тут в последний час и занимался! — Теперь расскажи мне, что произошло. Чтобы я могла помочь тебе, мне нужно знать ситуацию полностью. И он рассказал. Запинаясь, почти не вдаваясь в подробности, но рассказал. — Это точно все, о чем мне стоит знать? — уточнила Амели. — Будет очень некстати, если во время допроса всплывут какие-то детали, которые подарят полиции возможность в тебя вцепиться. Немного подумав, Тобиас вспомнил и озвучил угрозу, сгоряча брошенную вслед Логану, когда он за тем гнался. — Вот! — воскликнула Амели. — Это именно то, о чем я говорю. Даже не вздумай упоминать об этом при детективе, понятно? В остальном расскажи ему ровно то же, что рассказал мне. Твоя версия выглядит безупречно, и ты ни за что не выйдешь за рамки роли простого свидетеля, если только не начнешь болтать лишнего. Тебе важно пересказать основную последовательность событий — не больше, не меньше. Если детектив начнет задавать вопросы, которые к этому не относятся, либо молчи, либо отвечай максимально уклончиво, так, чтобы в случае чего твои слова невозможно было истрактовать невыгодным для нас образом. Ручка двери в допросную комнату почти неслышно повернулась. — Тобиас, ты меня понял? — вполголоса спросила Амели напоследок и, дождавшись очередного кивка, передвинула стул на его сторону. — Хорошо. Мой клиент готов дать показания. Детектив Ренан поставил перед Тобиасом обещанный стаканчик с кофе, а перед собой — заново наполненную до краев кружку. Шоколадного батончика он с собой не принес. — В таком случае приступим. Устроившись, как и в первый раз, на полу, детектив разъяснил Тобиасу его права, предупредил об ответственности за дачу ложных показаний и сообщил о порядке проведения допроса. Убедившись, что тот понял, протянул ему документ, в котором все это дублировалось. Тобиас пробежался глазами по тексту и оставил в конце листа корявую подпись, что напоминала его имя лишь отдаленно — руки все еще дрожали. — Итак, со слов других очевидцев, незадолго до смерти господина Гофмана между вами двоими произошел конфликт. Это правда? — Да, — резко выдохнул Тобиас. Он сидел, крепко ухватившись за стол, но, заметив, что оставляет на его металлической поверхности потные следы, тут же вытер липкие ладони о брюки. — Не могли бы вы подробнее рассказать, что именно послужило причиной конфликта? Тобиас потупил взгляд. — В эту пятницу, — спустя несколько секунд заминки сказал он, — мой друг Феликс устраивает вечеринку по случаю своего дня рождения, и Логан спросил, могу ли я достать приглашение и для него тоже. Я отказал. Тогда он разозлился и выхватил из кармана моего рюкзака подарок, который я как раз приготовил для Феликса. Потом... — Этот подарок? — оборвал детектив Ренан и пододвинул к Тобиасу свой планшет. На весь экран было развернуто несколько фотографий с футляром для хранения зажима, сделанных в закрытом и раскрытом виде. — Его нашли на месте смерти. — Да, это он, — тихо подтвердил Тобиас. — Когда мне его вернут? — Как только он перестанет быть потенциальной уликой, — туманно ответил ему детектив Ренан и повернул к себе планшет так, чтобы Тобиас больше ничего не мог видеть. — Что было дальше? После того, как господин Гофман — Логан — завладел вашей вещью. Делать было нечего, и Тобиас пустился в подробный, заранее отрепетированный пересказ событий, стараясь при этом не упускать ни одну, даже кажущуюся самой ничтожной, деталь. Разумеется, кроме тех, о которых рекомендовала умолчать Амели. Детектив Ренан внимательно слушал и либо сверялся с уже известными данными в планшете, либо добавлял туда новые. — Помимо сегодняшнего, случались ли между вами в прошлом еще какие-либо конфликты? Тобиас почти выпалил бездумное «нет», что, конечно же, было бы неправдой, но Амели его опередила. — К чему этот вопрос, детектив? — спросила она, сцепив перед собой руки в замок на столе. — Помнится, вы мне сказали, что это дело о несчастном случае, так зачем вдруг спрашивать о личных отношениях? Детектив Ренан стойко выдержал ее неприязненный взгляд и с невероятным спокойствием парировал: — Я сказал, что это вероятнее всего дело о несчастном случае, но это может в любой момент измениться, как только у нас появится больше сведений. Я лишь хочу удостовериться, что нам действительно не в чем подозревать господина Голдфрея. — Он окинул того испытующим взором, и Тобиас невольно задержал дыхание, желудок его стянуло нервным узлом. Не зря он не упомянул об угрозах. — Как по мне, кража предназначенного для друга подарка — довольно слабая причина для убийства, однако это, так или иначе, могло попросту послужить последней каплей, если в прошлом уже возникали более серьезные разногласия. Тобиас похолодел. А что, если у него и в самом деле была достаточно веская причина убить Логана? Прошлая осень, безнадежно вывихнутая коленная чашечка и как итог — вынужденный отдых на скамейке запасных, продолжающийся и по настоящее время. Разве же все это не идеальный мотив для мести? Мотив, о котором никто кроме него ни в коем случае не должен узнать. Тобиас едва заметно качнул головой, отстраняясь от клокочущих в ней мрачных мыслей. — Почему вы отказали ему в приглашении на вечеринку, господин Голдфрей? — наседал детектив. Следуя за царапинами на столе, взгляд Тобиаса прошелся по всей его поверхности и уперся в волосатые предплечья кентавра, выглядывающие из-под задравшихся рукавов пиджака. Если он сейчас солжет, полиции не составит труда об этом узнать, стоит только поговорить с любым из приятелей Логана. А Мэттью Хоук в случае чего покрывать Тобиаса уж точно не станет. Нет, нужно найти другой способ ответить на этот каверзный вопрос и при этом самому не подставиться. Чтобы выиграть себе немного времени на размышления, Тобиас схватился за стынущий стаканчик с кофе и опустошил его всего за один медленный, основательный глоток. Язык чуть ли не брыкался во рту от внезапно окатившей его дряни с горьким известковым привкусом. Да, подумал Тобиас, если уж и быть законопослушным гражданином, то лишь ради того, чтобы больше никогда не пришлось возвращаться в этот участок и успокаивать нервы чашкой местного кофе. Хотя детективу Ренану, похоже, было не привыкать: задрав голову, он вытряс последние капли напитка себе в рот и с таким довольством облизнул губы, что у Тобиаса аж скрутило живот. С напускной беспечностью пожав плечами, он наконец заговорил: — Не знаю, какого ответа вы от меня ждете, но правда в том, что мне никогда не нравился Логан, а я, в свою очередь, никогда не нравился ему. Вот и вся причина отказа. Мы испытывали друг к другу взаимную неприязнь, да и только. Никакой открытой вражды или, упасите Шестеро, травли, если вы вдруг об этом. Детектив Ренан сосредоточенно почесал густую рыжую бороду и кивнул. По всей видимости, Тобиасу удалось его убедить. Так или иначе, в сказанном им не было ни слова лжи: они с Логаном действительно всегда друг друга недолюбливали, но делали это исключительно на расстоянии, за глаза. Тобиас никогда не желал Логану ни зла, ни уж тем более смерти. Однако поведай он полиции о том, что случилось между ними в прошлом году, та ведь непременно сразу решит, будто бы все это время он только и ждал подходящего момента, чтобы отомстить. Правда, Тобиас, к несчастью все той же полиции, не был идиотом и прекрасно понимал, чем бывает чревата излишняя откровенность. А потому продолжал растерянно хлопать ресницами, не собираясь давать детективу Ренану ни единого шанса вцепиться ему в глотку и в поисках личной выгоды перевернуть все с ног на голову. — Пожалуй, мы закончили, — неожиданно объявил детектив. — Вопросов больше нет. Мы свяжемся с вами, как только у нас появятся новые данные. — Он поднялся с пола и прошел к двери, суматошно размахивая заплетенным в косу длинным хвостом. — Благодарю вас за оказанное содействие. Бредя по коридору, Тобиас отрешенно жевал левую щеку и даже не заметил, как налетел на полицейскую, пикси, причем ростом еще меньшую, чем Диодора. Выслушивая обрушившийся на нее водопад неловких извинений, сбитая с ног сотрудница лишь кривила губы, а затем, едва восстановив равновесие, молча упорхнула по своим делам, оставив сыплющего оправданиями Тобиаса стоять в одиночестве. — Местные полицейские иногда бывают такими заносчивыми, не бери в голову, — сказала Амели и положила руку Тобиасу на спину, увлекая его к выходу. В ответ тот лишь огорченно вздохнул. — Пойдем, отвезу тебя обратно в пансион. За время их пребывания в участке на улице успело заметно проясниться. Последние тучи мохнатыми серыми гусеницами лениво расползались в стороны, открывая взору раскаленный солнцем небосвод — дневное светило палило вовсю, усердно высушивая вымоченные дождем дороги. Тобиас понуро плелся за Амели, на ходу выуживающей из портфеля ключи от машины, и мог думать только о том, что убил бы сейчас за сигарету. Впрочем, учитывая его положение, ему вряд ли следовало формулировать свои желания столь легкомысленно. — Ах, вот же они! — воскликнула Амели и победно позвенела ключами, обвешанными целым десятком ярких брелоков. Когда они уселись в ее двухместное спортивное купе ультрамаринового цвета, Тобиас невольно усмехнулся: интересно, эта женщина подбирает себе костюмы в цвет машины или же машины — в цвет костюма? Но полюбопытствовать об этом вслух было бы и впрямь бестактно. — Я думал, будет хуже, — поделился он, когда Амели вырулила на дорогу и перевела электромобиль в режим автопилота. — А по итогу ваша помощь-то почти не понадобилась. Получается, только зря на меня время потратили. — Поверь, если бы меня с тобой не оказалось, было бы как раз хуже. При адвокате все эти детективы уже далеко не такие смелые. И не всесильные. — Тут экран ее лежащего на подлокотнике телефона загорелся, и Амели отвлеклась, чтобы ответить на сообщение. — В любом случае, — вскоре продолжила она, — я уверена, тебе совершенно не о чем переживать. Может, пока дело и выглядит запутанно, но, как по мне, стоит им заполучить записи с камер наблюдения и отчет о вскрытии из морга, как все тайное сразу станет явным, вот увидишь. — Уголки губ Амели приподнялись в искренней ободряющей улыбке, и Тобиас мигом посветлел в лице. Сейчас ему было как никогда важно услышать, что все обязательно образуется, от кого-нибудь еще, ведь его собственная вера в благоприятный исход событий с каждой минутой лишь больше слабела. — А до тех пор могу посоветовать постараться не забивать этим голову. У тебя выдался трудный день. Как приедешь, лучше отдохни или займись другими привычными делами. От тебя ведь все равно уже ничего не зависит. — Легче сказать, чем сделать, но спасибо, — угрюмо выдавил Тобиас и прислонился головой к окну. — Как думаете, когда они вернут мне подарок для Феликса? — Скоро. Обычно в подобных случаях это занимает не больше пары дней: полицейские и сами не любят забивать свои камеры хранения вещами, которые нельзя классифицировать как улики. Так что не волнуйся, тебе позвонят. — Амели поставила телефон на зарядку и, повернувшись вновь к Тобиасу, с проницательным прищуром заметила: — Ты так сильно об этом волнуешься… Должно быть, вы с Феликсом очень близки. — Ближе него у меня никого нет, — не раздумывая признался Тобиас и сам же поразился серьезности своего ответа. Однако ответить на этот вопрос любым другим образом значило бы непременно преуменьшить ценность их с Феликсом дружбы, а о преступлении более вопиющем, чем это, было трудно и помыслить. В голове непроизвольно завихрились фрагменты воспоминаний почти четырехлетней давности. После того, как узналось, что Тобиас пережил в прошлой школе, родители приняли немедленное решение перевести его на домашнее обучение. Ненадолго, поклялись они, только пока не закончится ремонт в их новой квартире. Квартире «насовсем», как всякий раз о ней шутила Катрина, когда они с Гарольдом снова наспех паковали чемоданы и отправлялись в простершийся вдоль берега Средиземного моря Эвергрин — сказочный, жаркий и невыносимо далекий. Провожая родителей в путь, Тобиас лишь крепко стискивал зубы и растягивал губы в настолько широкой улыбке, что вскоре их уголки начинали подрагивать. Однако никто не обращал на это внимания. Может, были слишком поглощены своими заботами, а может, попросту списали все на действие недавно прописанных Тобиасу антидепрессантов, среди побочных эффектов которых, по словам доктора, другие пациенты иногда отмечали нервные тики. Не обращал никто внимания и на то, что эта странная, до жути неестественная улыбка никогда не отражалась у него в глазах. Зато в них отражалось кое-что другое: тесно переплетенная с испугом немая мольба не бросать его одного. Пожалуйста, только не в этом холодном пустом доме. Пожалуйста, только не наедине с ней. Но зачем вдруг утопающим в делах родителям озадачивать себя поиском достойной няни, если всегда можно положиться на любимую бабушку, которой только в радость провести время со своим единственным внуком? К тому же последний год выдался для Тобиаса таким болезненным, что всем отчаянно хотелось лишь одного — чтобы ему как можно скорее стало лучше. А для этого рядом с ним, несомненно, постоянно должен был находиться кто-то из близких, чьей поддержкой он бы мог заручиться в трудную минуту и кто, чуть что, немедля окутал бы его теплом и заботой. Чего уж точно не был способен дать ему приходящий и уходящий строго по расписанию чужак, которого эмоциональное состояние Тобиаса волновало бы ровно столько, сколько бы ему за это платили. По крайней мере, именно так полагали все вокруг, даже не подозревая, что поддержка, тепло и забота в методы воспитания Мелании никогда не входили. И этот нелепый флер наивности, всю жизнь вьющийся вокруг его родителей, немало Тобиаса огорчал. Как могли они не замечать, насколько ужасный человек его бабушка? Тем не менее Тобиас чувствовал, что не имеет права жаловаться. В конце концов, отец с мачехой ведь делали это все ради него. Ради него затевали очередной далекий переезд, острая необходимость которого сорвала все их прежние планы на будущее с той же лихостью, с какой порывистый ветер срывает с бельевой веревки недосушенные простыни. Ради него судились со школой, которая и бровью не повела, когда Тобиас — сутуло покачиваясь, с кровью на губах — на глазах у учителей петлял по ее коридорам и хватался за отбитый бок, где под стремительно расцветающей гематомой расползалась трещина в ребре. Все выпавшие на их долю испытания Гарольд с Катриной сносили стойко, не плачась и не возмущаясь, и Тобиас старался брать с них пример. Впрочем, если уж на то пошло, он и прежде никогда ведь не жаловался. Еще с ранних лет Мелания приучила его думать, что во всех своих бедах виноват лишь он сам. Ах, она снова подняла на него руку и до самого вечера заперла в кладовой, из-за чего Тобиас, надолго лишенный еды и воды, потом с трудом держался на ногах? Что ж, он определенно заслужил такое наказание, раз утром, изнывая от голода, полез, куда не следовало, и рассыпал на пол целый мешок сахара. Говорите, это в бесконечных переездах на самом деле крылась причина пожиравшего его одиночества, из-за которого он стал плохо спать и сильно исхудал, страдая долгим отсутствием аппетита? Глупости! Просто Тобиас настолько плохо разбирался в людях, что вечно умудрялся заводить дружбу с теми, кому неизбежно становилось плевать на него сразу же после того, как он сообщал им, что скоро опять переедет. А что же насчет трех больных на голову старшеклассников, которые беспричинно травили и избивали его на протяжении всего восьмого класса? Неужели и в этом была вина Тобиаса? Еще бы! Он ведь был слабаком, который не мог за себя постоять. Вот был бы он хоть чуточку сильнее да чуточку храбрее — и тогда точно бы дал им отпор! Все приключавшиеся с Тобиасом неприятности рано или поздно сводились или к его слабости, или к его трусости, и третьего тут было не дано. Ремонт их квартиры «насовсем» затянулся на мучительные полгода, которые Тобиас провел, безвылазно сидя дома, занятый изнурительной борьбой с удушающей тревогой, застающими врасплох паническими атаками и одолевающим в самые неподходящие моменты сном. Он даже не был уверен, действительно ли ему помогали прописанные психиатром таблетки. Что, если он просто обманывался в их эффективности и, вконец устав и измучившись, продолжал пичкать себя ими исключительно в надежде на чудо? Зато одно Тобиас знал наверняка: если из-за них он однажды-таки уронит голову на тетрадь, сморенный сном прямо посреди очередного занятия с Меланией, отделаться одной лишь оплеухой ему уже вряд ли удастся. Переставшие отличаться друг от друга дни сменялись сливающимися друг с другом неделями. Тобиас и не заметил, как деревья снаружи озолотились и стали понемногу плешиветь. Дующий с канала ветер то и дело поднимал жухлые опавшие листья в воздух и, балуясь, закручивал их в головокружительном вихре. Уроки с Меланией становились все невыносимее, а мысль о том, чтобы когда-нибудь снова выйти на улицу или заговорить с кем-то из ровесников — все страшнее. Вечерами Тобиас подолгу стоял у окна, пугливо прячась за шторой, и водил глазами по пустеющей с приближением ночи улице, пристально вглядываясь в каждую подозрительную тень. Свет от фонарей рассеивался по дороге, ложась на тротуар широкими белыми блинами, но между ними — непроглядные чернильные прогалины. И в воображении Тобиаса где-то там, в одной из этих прогалин напротив его дома, стоял, скрываясь в темноте, Платон Фейербах и водил пальцем по лезвию пригретого в кармане куртки ножа, дожидаясь, когда наконец сможет пустить его в ход и отомстить за свою сломанную стараниями Гарольда и Катрины судьбу. Навязчивые образы не давали Тобиасу покоя. Днем, пока еще было светло, он избегал приближаться к окнам, а в его собственную комнату на верхнем этаже солнце могло не проникать месяцами. Но все эти меры предосторожности были излишни. Так же как и Тобиас, Платон Фейербах не вернулся осенью в школу: суд приговорил его к трем годам исправительной колонии, куда он и отправился накануне своего последнего учебного года. Зато двум его верным дружкам, Стину и Рубену, как-то удалось отделаться лишь небольшим условным сроком и легким испугом, и они, в отличие от Платона, продолжали свободно разгуливать по округе. Тобиас на их счет, однако, переживал мало: Стин никогда не блистал умом, а Рубену всегда недоставало смелости, и они бы ни за что не решились с ним поквитаться, даже если бы сильно того захотели. Раньше единственным связующим звеном между ними выступал Платон, но теперь, когда справедливость восторжествовала и их мелкая хулиганская шайка потеряла своего предводителя, они трусливо поджали хвосты и бросились врассыпную. Тобиаса Голдфрея для них больше не существовало. С первым снегом Гарольд и Катрина вернулись из Эвергрина с неожиданными новостями: поскольку ремонт в их новой квартире подходит к концу, они смогут въехать в нее уже к новому году. Поначалу Тобиас обрадовался, ведь мерзлость Эсмонда угнетала, и даже работающие на полную мощность батареи оказались бессильны перед проникающим сквозь стенки его разума морозом плохих воспоминаний. А в теплых краях Эвергрина его ждала совсем другая жизнь, о которой он, закрывая глаза, нередко любил грезить, прежде чем провалиться в навеянный медикаментами сон. Наконец Тобиас лично встретится с господином Эспозито, своим драгоценным психотерапевтом, последние полгода наставлявшим его в тяжелой битве с тревогой, депрессией и целой прорвой цепких страхов. А еще он пойдет в новую школу и... Боги. После столь долгого времени, добровольно проведенного взаперти, Тобиас оказался совершенно не готов вернуться в общество. И ладно бы просто выйти на улицу, но попасть в окружение своих ровесников?! Тех самых, которые еще не так давно всячески над ним издевались, отнимали у него вещи и плевались, проходя мимо? Пансион имени Ореста Д'Обинье — до чего же претенциозное название для места, наверняка ничем не уступающего остальным школам, таким же рассадникам злобы и жестокости! Подростки везде одинаковые, в этом уж Тобиас не сомневался, и, наверное, именно поэтому в ночь перед своим первым днем в пансионе его нескончаемо рвало. И последним, чего ему хотелось по приезде туда, было делиться подробностями своей прежней жизни с каким-то богатеньким самовлюбленным придурком, в чью комнату, к огромному разочарованию Тобиаса, его подселили. Хотя Тобиас тогда, надо полагать, в силу своей недоверчивости просто был склонен делать о людях поспешные — и зачастую неверные — выводы, а Феликс, в свою очередь, еще не умел производить на людей столь же ошеломляющее первое впечатление, как сейчас. Но время, следуя своей извечной привычке, расставило все на места и вынудило ребят сблизиться. А учитывая, что им теперь предстояло проводить в компании друг друга пять дней в неделю, выбора у них, как такового, можно сказать и не было. Тем не менее Тобиас не спешил посвящать Феликса в детали событий, заставивших его столь резко, прямо посреди учебного года вдруг перевестись в школу за тысячи километров от прошлой. Однако тот, на удивление, никогда и не лез к нему ни с какими расспросами. И даже когда Тобиаса мучили кошмары и он кричал во сне, беспомощно пиная одеяло и задыхаясь от слез, Феликс все равно ни о чем его не спрашивал. Вместо этого он включал на столе лампу и осторожно будил его, а затем неизменно садился рядом и принимался читать ему вслух его же книжки об истории средневековья, хоть и сам с трудом держал глаза открытыми. И так продолжалось до тех самых пор, либо пока Тобиас снова не засыпал, утомленный бормотанием Феликса, либо пока за окном не начинал брезжить рассвет, и наставала пора вставать на учебу. Когда же Тобиас уходил в ванную, чтобы погреметь там своими таблетками — он стыдился принимать их при Феликсе, — тот ничуть не обижался и не требовал с него объяснений. Наоборот, всеми силами старался дать понять, что стыдиться здесь на самом деле нечего и он его ни за что не осудит. Или, случалось, Тобиаса накрывали спонтанные панические атаки. Причем порой волна необъятного и совершенно необъяснимого страха захлестывала его прямо в классе, во время урока, и некуда ему было от нее деться, негде спрятаться. Он боялся поднять руку и спросить разрешения выйти, боялся привлекать к себе внимание. Поэтому так и сидел, ссутулившись над партой и судорожно хватая ртом воздух, пока разгорающаяся внутри паника опаляла ему кости. И, возможно, ни учителя, ни другие одноклассники действительно не отмечали его внезапную бледность, или чрезмерно напряженную челюсть, или этот беспокойный мечущийся взгляд — но каким-то загадочным образом это никогда не укрывалось от Феликса. И тогда он подхватывал Тобиаса под руки и выводил в коридор, где усаживал его на один из тех цветастых пуфов на первом этаже и помогал начать правильно дышать. Позже Феликс проштудировал не одну статью о помощи при панических атаках, изучая разные способы справиться с приступами, и впоследствии не только прочитал об этом Тобиасу целую лекцию, но и даже устроил по этой теме отдельный экзамен. В конечном счете Тобиас рассказал Феликсу обо всем. О своей клаустрофобии, начавшейся после проведенного в тесной кладовой детства; о родителях, которые в погоне за успехом в какой-то момент совсем о нем позабыли; о Платоне Фейербахе и оставленных им с любовью шрамах на его душе и теле. Когда Тобиас закончил говорить, то обнаружил, что в горле у него пересохло, а в глазах стояли слезы, которым он упорно не давал скатиться по щекам. Ему стоило невероятных усилий заставить себя оторвать взгляд от своих тощих пальцев, теребивших край пледа, и поднять тот на Феликса. И сердце у него всколыхнулось вдруг жгучей болью, когда он увидел, что друг плачет. Прошло еще несколько секунд, прежде чем Феликс наконец стряхнул с себя оцепенение, повернулся к Тобиасу и спросил, может ли его обнять. Тобиас потерянно кивнул, и тогда Феликс прижался к нему так крепко, что ему стало трудно дышать. Однако вместо того чтобы попросить его отстраниться, он опустил голову ему на плечо и неожиданно для самого себя вдруг горько разрыдался. И все это время Феликс не отпускал его, лишь молча смаргивал собственные слезы и легонько поглаживал Тобиаса по спине, позволяя ему выпустить наружу всю ту боль, что столько лет его отравляла. Боль, противоядием от которой оказалось простое объятие. Тобиас знал, что у него уйдет много месяцев на то, чтобы научиться доверять миру заново, и поэтому даже не надеялся встретить кого-то, у кого нашлось бы достаточно терпения, чтобы выстоять его холодность и замкнутость. Он привык, что люди принимали его молчание на свой счет или путали его стеснительность с недоразвитостью, после чего отворачивались от него и уходили, не успевал он связать и пары слов. Но Феликс не ушел. И наверняка не сделал бы этого, даже если бы Тобиас в сердцах потребовал оставить его в покое и перестать пытаться его спасти. Ведь правда заключалась в том, что Феликс никогда и не пытался спасти его и уж точно не стремился его починить, потому что, в отличие от многих, еще изначально не смотрел на него, как на сломленного или обреченного. И пускай по их венам не петляла одна кровь, да и в чертах лица тоже не прослеживалось намека на сходство, Феликс стал Тобиасу братом, которого у того отроду не было и о котором тот не смел и мечтать. К пятнадцати годам Тобиас успел пересечь полматерика: он видел Уральские горы, плавал в Персидском заливе и с расстояния наблюдал, как всякие безумцы плещутся в ледяных водах Северного моря. Однако в какую бы землю ни занесло его семью, он так и не смог назвать ни одну из них своим домом. Причем дело было далеко не в привычке: потребность сорваться с места и переехать просыпалась в супругах Голдфрей не чаще раза в год, а за это время Тобиас прекрасно успевал и обставить свою комнату, и перезнакомиться с ближайшими соседями, и даже выучить наизусть тысячу маршрутов до школы и обратно. Тем не менее все эти вещи и люди как казались Тобиасу чужими, когда они с семьей только вклинивались в их ряды, так и оставались такими, когда они их покидали. Впервые Тобиас почувствовал себя по-настоящему дома, когда три года назад, в мае, вернулся после выходных в пансионское общежитие. Гора одежды на стуле, возмутительно измятая постель, полный бардак на рабочем столе — и Феликс, с гитарой в руках и уроками игры на ней в ноутбуке рядом. С сосредоточенным видом он неумело перебирал струны на инструменте, разбавляя тихими ругательствами его унылое бренчание, но, едва заметив Тобиаса, тут же озарился радостной улыбкой и отложил гитару в сторону, чтобы поприветствовать друга как следует. И пока Феликс показывал ему, чему уже успел научиться, Тобиас молча разбирал рюкзак и насилу подавлял распирающее его изнутри счастье, поглядывая на воодушевленного товарища через плечо. Феликс и был его домом. Не шикарная квартира с видом на море, не эта ничтожная комнатушка в общежитии — Феликс. И сейчас он наконец-таки ехал к нему.