Рукописи не горят

      Скалл, 24 мая 197х года              Скалл не знал, что дернуло его прийти на это чертово собрание — какое именно зло он совершил, в каком безумии находился, когда подумал было, что прийти на встречу эту было хорошей идеей. Он ведь даже толком не узнавал ничего — просто подчиняясь порывам страдающей души своей, действительно собрался и явился сюда, даже не понимая, куда именно направляется.              И теперь расплачивался за свои действия, сидя на стуле и пытаясь сжаться в самый мелкий и незаметный клубок, проклиная себя и свое любопытство — а заодно и тот факт, что ему взбрело покрасить волосы в фиолетовый и торжественно накраситься перед выходом, потому как очень сложно не привлекать внимания, когда твое лицо переливается всеми оттенками аметиста, а на щеке горделиво красуется слеза.              — Синьор Скалл, — ласковый женский голос заставил его вздрогнуть, и Скаллу пришлось приложить просто неимоверное количество усилий, чтоб не нырнуть под стол, прячась от обращенных на него чужих взглядов, — а вы чем занимаетесь?              Он даже не сразу понял суть вопроса, слишком напуганный самим тем фактом, что к нему обращались, — и потом ему потребовалось практически полминуты, чтобы разобрать, о чем именно его спросили. И тут же побледнеть, когда до него дошло.              — Ну… — начал он, стреляя глазами в разные стороны, пытаясь найти то, что может ему помочь, но, к его сожалению, не сумел, — Великий Скалл-сама умеет делать крутые штуки! — Скалл попытался сделать голос настолько радостным и звонким, насколько мог, призывая на помощь все свои весьма скромные актерские навыки, но, судя по разочарованным презрительным взглядам, направленным на него, ничего не получилось.              — Гражданский, — мужчина в черной фетровой шляпе презрительно закатил такие же черные, как шляпа, глаза, а затем вновь вернулся к черному как смоль кофе, насмешливо фыркая. Скалл сжался как от удара, смущенно таращась в какао, пытаясь понять, что ему стоит делать — обижаться на такое презрительное отношение или же дрожать в ужасе как испуганный кролик.              Потому что тот был прав — он был простым гражданским. А люди, сидевшие сейчас вокруг него за большим круглым столом, сделанным из орехового дерева, не были. Мафия — вот перед кем он предстал, совершенно не представляя, что его ждет, и сейчас явно расплачивался за свою дерзость.              Он не знал, что ему делать, как поступить, — он несколько раз порывался встать и просто уйти, убежать, испуганно поджав хвост, и никогда более не вспоминать эту встречу и этих людей, но его останавливала мысль, что с ним что-то сделают, что его убьют, дабы он не выдал каких-нибудь секретных мафиозных планов. Так что он сидел и страдал, мысленно обливаясь слезами, а вполне реально — нервным холодным потом, и ждал, когда это чертово собрание I Prescelti Sette, или как там назвал его тот загадочный мужчина, наконец кончится, и он сможет убраться отсюда куда подальше, сохранив остатки достоинства. Возможно, он вернется в Америку. Возможно, он даже не будет никуда летать следующие пару лет и более никогда не станет приходить на всякие подозрительные встречи. Возможно, он запрется в своей квартире, спрячется под одеяло и будет плакать от страха как маленький ребенок следующие три месяца. Кто знает.              Люди вокруг него что-то обсуждали, разговаривали, — а еще они почему-то упоминали разные погодные явления, но часть эту Скалл не мог объяснить, как бы ни пытался… Хотя он особо и не пытался, если быть честным, слишком поглощенный собственным ужасом. А что он мог сделать? Пытаться что-то выяснить, раскопать, быть может, поиграть в героя и принести все сведения полиции? Но Скалл не был героем, он был… Он был обычным человеком, который встрял в ужасную ситуацию по нелепой причине и теперь расплачивался за свою дерзость.              Ах, как жалок он был сейчас, стараясь спрятаться от внимания тех самых ужасающих необычных людей, пытаясь скрыться среди них — и не преуспевал. Он видел, как мужчина с косой бросает на него резкие острые взгляды, столь контрастирующие с его благожелательной улыбкой, как презрительно поджимает губы женщина в военной форме, когда их глаза случайно встречаются, как сверкают очки, когда их владелец изучает его, Скалла, с тщательным интересом, внимательный настолько, словно мысленно уже препарировал его, он чувствовал направленное на него внимание человека в плаще, настолько явное, что ощущалось оно даже сквозь тяжелую ткань цвета индиго, — и от всего этого у Скалла мелко подрагивали колени.              О боже, боже, какой же он идиот.              Он тщетно старался спрятать страх всю встречу, толком не вслушиваясь в разговоры, лишь краем уха уловив, как все представлялись, — но даже то, что успел услышать, пугало его до дрожи. Убийцы, военные, торговцы информацией, мастера боевых искусств, донны мафии и безумные ученые, и… И он, в это сборище самых ужасающих людей мира явно не вписывающийся. Какая ирония — он бы смеялся над таким зрелищем, будь он зрителем в театре, а не главным героем комедии.              Разум его терзался самыми пугающими картинами — сцены кровавых убийств, мрачные таинственные заговоры теснились в его голове, разрывая ее на части, даже когда он вышел с той ужасающей встречи. Еще долго он брел по улице, разглядывая каменные дома, — но не кованные балкончики, не плющ, увивающий стены, проникающий в трещины и дыры, разрушая их своим цветением и жизнью еще пуще, привлекали его внимание — весь он был просто поглощен произошедшей сценой. И даже прогулка не помогла вытряхнуть глупые, роящиеся как пчелы мысли, он не мог избавиться от них, как ни пытался, как ни старался переключиться на что-то другое — не могло его отвлечь ни море, ни звонкие крики чаек, ни белые пушистые облака, быстро плывущие по весеннему небу.              Скалл раскинулся на кровати, задумчиво глядя в окно, — он старался просто успокоиться, просто дышать ровно, но все тело его еще зудело от чувства опасности, его пальцы чесались от желания что-то сделать. Он отвернулся от окна — и то была ошибка, потому как взгляд его, хотел он этого или нет, все время возвращался к черным поблескивающим лощеным бокам печатной машинки.              Он вздохнул, сдаваясь, медленно, нехотя встал с кровати, и пальцы неловко, несколько поотвыкнув от набора текста, застучали по клавишам, — впервые за три недели пребывания в Италии и спустя два месяца творческого кризиса.              «Труп лежал прямо на столе перед доном Антонио — изо рта его торчала записка, но не хватало духу ему вытащить проклятую бумагу. Хотя он и так прекрасно знал, что это значило, — месть, Вендетта, гибель для него и всей его семьи. И как изощрен был убийца, начав не с него, он словно играл с ним как кошка с мышью, и почтенный сорокалетний синьор чувствовал, как колени его дрожат, словно у испуганного студента, когда он понимал, что был даже не человеком, добычей в глазах другого. И он знал, кому принадлежали те глаза, те черные как смоль глаза — и проклинал себя за то, что когда-то, давным-давно, оттолкнул протянутую в мольбе худую мальчишечью руку…»              — «Как кошка с мышью»? — пробормотал он себе под нос, — пошловато, но в принципе… Мне нравится, — голос его звучал не очень счастливо, когда он печально смотрел на набранный текст, не решаясь продолжить. Нет, ему хотелось продолжить, ему очень хотелось, но…              Ему ведь тогда придется вернуться назад, не так ли?       

***

             Скалл, 15 июня 197х года              Скалл не любил утро — пусть некоторые и говорили про воздух, что еще не успел нагреться испепеляющим безжалостным солнцем и наполнен был свежестью и запахом чистой вымытой росой травы, про пение птиц, наполняющее трелями всё вокруг, и про тишину, про спокойствие, про то чувство блаженства, когда ты наблюдаешь за пробуждающимся миром, но он сам эти самые блаженства с людьми не разделял, будучи строгой и упорной совой. Нет, спасибо, он предпочтет кукареканью птах и утренней сырости мягкую и теплую постель, отсыпаясь после бурной, наполненной идеями и текстами ночи, — писалось Скаллу всегда лучше в ночную пору, когда уставшее тело уже не могло беспокоить еще живой и возбужденный, наполненный впечатлениями разум, и он мог позволить себе стучать по клавишам новой, подаренной Луче печатной машинки, не опасаясь никого побеспокоить. Но некоторые явно не могли оценить его стремления — или просто не понимали, что такое чертовы биологические ритмы, — а потому сейчас он был вынужден, сонно моргая и пытаясь начать соображать, соорудить себе чашку кофе, чтоб хоть как-то проснуться.              Получалось плохо — и уже чистый, вымытый, свежевыбритый и пахнущий одеколоном семпай явно не добавлял ему любви к миру.              Скалл бы завидовал ему… Наверное. Если бы он был способен на тот момент адекватно соображать, он бы завидовал — но пока ему просто очень хотелось спать. И потому совершенно неудивительно, что он допустил одну крохотную, но роковую ошибку, когда Реборн сунул любопытный нос в его чашку и отпустил что-то очень нелестное о жиже, которая не должна позорить своим существованием этот драгоценнейший дар богов под названием кофе. И он, как сонный, невыспавшийся, вялый и плохо понимающий, что происходит, человек, решил ответить.              — Рен, заткнись, — пробурчал он тихо, — как будто все способны переварить ту ядреную вещь, которую ты называешь «эспрессо».              Пару мгновений Скалл даже не мог понять, что пошло не так и почему его семпай вдруг замер, застыл словно статуя, — как уже говорилось, он действительно плохо соображал по утрам. Но когда тугое, плотное и мускулистое тело, одетое в черный костюм, прижало его к стойке, и в его поясницу больно впилась столешница, когда раскаленно-желтые от ярости глаза уставились, казалось, прямо в его душу, Скалл понял, что сделал не так.              — Как ты меня назвал, Лакей? — Реборн произнес эти слова тем самым ласкающим уши бархатным шепотом, после которого всегда появлялись трупы, и Скалл почувствовал, как спина его от ужаса покрылась холодным потом. Боже, боже мой, как он мог совершить столь фатальную ошибку? Неужели сейчас ему в голову прилетит пуля, и его труд никогда не будет закончен, и его бедная драгоценная рукопись никогда не увидит свет, не познает все тяготы жизни и художественной редактуры?              — Я… Скалл… Случайно… Я это… — он начал бормотать, но что ответить, придумать так и не смог. Разве была его вина в том, что от недосыпа он просто перепутал имена и назвал Реборна именем главного героя своего романа? Тем более они ведь были так похожи… В основном потому, что он Ренато с Реборна нагло списал. И это не воровство, это творческое заимствование, ясно вам? История вымышлена, имена и совпадения с реальными лицами полностью случайны!              Скалл не плакал от ужаса, нет, — он просто немного, самую капельку всхлипнул, и в глазах у него почему-то все начало расплываться, — но Реборн все же отступил, глядя на него с осуждением и некоторым, как ему показалось, разочарованием.              — Ну, если случайно, — произнес он сквозь зубы, — тогда тебе следует лучше следить за языком, придурок, — не глядя на него, он за два глотка опустошил чашку эспрессо и, развернувшись, пошел прочь, оставив Скалла удивленно и опечаленно смотреть ему вслед.              Он совершенно не понял, что произошло, если быть предельно откровенным.       

***

             Скалл, 7 июля 197х года              В его рассеянности и небрежности и заключалась его погибель — Скалл всегда знал, что кончит он из-за совершенной нелепицы, но знание это не смогло даровать ему спасение. И потому он совершенно не подумал протестовать, когда семпаи затащили его в книжный магазин, — разумеется, ради того, чтоб скрыться от погони, а не чтобы подобрать себе книги для вечернего чтения. Они спрятались между стеллажей, его семпаи тут же напустили на себя презентабельный и невозмутимый вид, пока он судорожно пытался отдышаться и унять сердце, что стучало так громко, что, казалось, старалось выпрыгнуть из груди. Мафия плохо влияла на его нервную систему, будем говорить откровенно, — даже с учетом того, что он ни в каких особо сражениях и преступлениях не участвовал, в основном выступая в роли водителя — спасибо боже, что у него были права. Пусть к машинам он никакого профессионального дела и не имел, но любил вести сам, хотя искренне не понимал, как эти страшные железные штуки устроены, — да ему этого и не требовалось. Его роль была в другом.              И сейчас эта роль его подвела.              Сначала не происходило ничего особо выделяющегося — он лишь постепенно приходил в себя и даже смог сосредоточиться на том, что было вокруг него. Семпаи разбрелись по разным углам магазина, делая вид, что они простые прохожие, зашедшие вечерком присмотреть себе парочку книг, — Верде, судя по тому, как зарылся в полку научной литературы, и правда хотел что-то купить, позабыв обо всем, что его окружало.              Он тоже постарался напустить на себя важный вид, скользнул глазами по выставленным полкам и, пусть и не сразу, но смог заметить этого автора, довольно было усмехнулся — и тут же услышал недоверчивый придушенный писк.              — Это что… синьор Скалл Де Морт?              Скалл все еще не особо хорошо понимал итальянский — конечно, не знать его совсем после практически трех месяцев жизни на Сицилии было весьма сложно, но в особые языковые тонкости он все еще посвящен не был. Однако почему-то сразу понял, что именно воскликнула та весьма юная особа, что сейчас неотрывно пялилась на него, как будто увидела не вашего покорного слугу, а второе пришествие Христа или хотя бы разверзшиеся перед ней Райские врата. Быть может, потому что он узнавал эти интонации мгновенно, пусть и не ожидал услышать их в итальянской речи — Скалл полагал, что за пределами Америки не был настолько популярен, чтоб его узнавали в лицо.              Но, видимо, был не прав, — потому как, когда он оглянулся и, неловко улыбнувшись, неуверенно помахал, девушка тут же подлетела к нему, словно на невидимых крыльях, прижимая к себе книгу, на которой он увидел знакомую фамилию, — и, хуже того, на задней стороне переплета он увидел очень, очень знакомое лицо.              Скалл убьет своего редактора — и нет, это не было шуткой, потому как теперь он был вроде как в мафии и знал, как это дельце грязное организовать. Он просто наймет Реборна, заплатит ему пару тысяч баксов — и все, дело сделано! Так что господину Перепиши-Эти-Три-Предложения-По-Другому Редактору стоит бояться и трястись за свою жалкую никчемную жизнь. Ну, если его самого не прикончат раньше, — потому как Скалл сейчас очень хорошо ощущал пронзительные пристальные взгляды, которыми награждали его Сильнейшие со своих мест. Но подходить с вопросами пока не пытались — и даже за столь маленькую милость он был сейчас им очень благодарен, потому как ему нужно было попытаться разобраться хотя бы с… С поклонницей. Да помогут ему боги. Вообще все, которые есть, — Скалл был готов, если честно, сейчас уверовать в кого угодно.              — Ох, синьор Скалл, это правда вы! — затрещала девушка, выплевывая из себя слова пулеметной очередью, заставляя Скалла лишь нервно улыбаться и пытаться мучительно разобрать, что она вообще говорит. — Видите ли, я ваша большая фанатка, читала все ваши работы, боже, ваша «Бездна под садами» буквально заставила меня вновь начать жить! Она так прекрасна, я рыдала, когда синьор Хайделл понял, что его сын мертв, Мадонна, я, я, я… — она начала заикаться, пытаясь, видимо, собрать все мысли в кучу, а затем вдруг протянула ему книгу, что держала в руках. — Подпишите, пожалуйста?              Скалл моргнул — ручку он с собой, разумеется, не взял, а потому, ощущая, как в душе его зарождается паническая нервозность, начал исступленно оглядывать весьма крохотное помещение, пытаясь понять, что же он должен сейчас предпринять. Девушка смотрела на него большими круглыми очаровательно оленьими глазами.              — Да, Великий Скалл-сама, разумеется, подпишет… Но… Вы же еще не купили ее, не так ли? — спросил он, осознав, что книга выглядит довольно новой, даже без сбитых корешков, что, как он знал, было невозможно, если книгу хоть раз читали. — Быть может, мисс, вам стоит сначала приобрести ее? А я заодно узнаю, есть ли ручка на кассе, видите ли, я вроде бы как не планировал сегодня, ну… Раздавать автографы.              Девушка закивала — он видел, как пальцы ее сжались и разжались, словно она была коршуном, желающим схватить добычу, но юная мисс, видимо, все-таки осознала, что трогать его не стоило, за что он был весьма признателен, а потому они весьма культурно направились к стойке, пусть дама и тараторила, не переставая.              — Вы не подумайте, я вовсе не сумасшедшая, — попыталась заверить она его, нервно теребя рукава легкого зеленого сарафанчика в белый горошек. — Я просто никогда не думала, что сумею встретить вас вживую, понимаете?              Скалл кивнул, продолжая нервно улыбаться. Все они сначала так говорили.              — Кстати, позвольте узнать, вы сейчас работаете над чем-нибудь? — спросила она, и глаза ее блистали нетерпеньем. — Понимаете, я каждую вашу книгу жду как праздник, так что я бы хотела увидеть новую поскорее!              Скалл неловко почесал щеку, отводя глаза, — и тут же наткнулся на наполненный осуждающим нетерпением взгляд Лар. Только сейчас до него дошло, что чем дольше он протянет разговор с этой милой леди, тем дольше он сможет прожить, прежде чем остальные Сильнейшие начнут убивать его, выпытывая все секреты, — а потому он поспешно соизволил поддержать разговор.              — Вообще, — начал он осторожно, — Скалл-сама некоторое время испытывал проблемы в творчестве, а потому взял отпуск и приехал на ваш чудесный остров, дабы сменить обстановку, отдохнуть, понимаете? Но, позвольте открыть вам секрет, — судя по блаженному влюбленному взгляду девушки, сейчас она была готова позволить Скаллу все что угодно, и взгляд этот заставил его содрогнуться, — Сицилия оказалась настолько потрясающим местом, пропитанным неповторимым духом, душой, если позволите, что Скалл все же решился начать новый роман… И что могу сказать, — Скалл не смог удержать язык за зубами и немного похвастаться, — мне кажется, текст пока выходит весьма достойным!              Честно сказать, он не понимал, как девушка ухитрялась выглядеть и весьма польщенной, и в то же время встревоженной до ужаса. Она вдруг очень подозрительно огляделась — его семпаи тут же сделали вид, что они не следят за ними, — и вдруг подошла к нему очень, очень близко, чуть ли не в упор. Скалл с трудом подавил желание нервно отшатнуться.              — Да, насчет острова… Синьор, должна вас предупредить о такой вещи, как Мафия, — зашептала она ему на ухо. Скалл уверен, что последнее слово она произнесла с большой буквы, — ужасные люди, настоящие бандиты! Я, конечно, понимаю, что они вряд ли решатся вас тронуть, вы же… вы же синьор Скалл де Морт! Но все же, молю вас, будьте осторожнее.              Скаллу теперь пришлось справляться еще и со своим желанием заплакать.       

***

             Скалл, 7 июля 197х года              — И что это было такое, а, гражданский? — нарочито спокойным тоном произнесла Лар, сурово уставившись на Скалла пронзительными алыми глазами. Он вздрогнул от страха, завертел головой, пытаясь найти путь для побега, но все было тщетно — Сильнейшие сейчас стояли вокруг него полукругом, а за спиной Скалла была глухая каменная стена.              Мрачность ситуации, правда, нарушалась тем, что был теплый сицилийский вечер, птицы распевали, словно соревнуясь в том, кто издаст самую переливчатую трель, а кузнечики и цикады дружно стрекотали за окном, наслаждаясь теплой безветренной погодой. Но Скаллу все равно было ужасно страшно — он чувствовал, как поджилки тряслись, когда Сильнейшие смотрели на него пристальными осуждающими взглядами.              — Это была… Фанатка Великого Скалла-самы? — он попытался сказать это легким веселым тоном, но даже сам был способен услышать дрожь ужаса в собственном голосе. Врать Скалл даже не пытался — его семпаи видели все своими глазами, а значит, отрицание было просто бессмысленным. Оставалось только признаться.              — Оу, неужели, — произнес Реборн лениво и вроде бы как даже без особого интереса, но Скаллу все равно стало жутко, — и почему же у тебя есть фанатки, а… Великий Скалл-сама? — Скалл сглотнул. В первый раз в жизни ему хотелось, чтоб его вместо имени назвали «Лакеем».              — Потому что Скалл-сама немного писатель? — предположил он тихо, ощущая, как по шее стекает холодный пот. — И та милая мисс читала его работы?              — О, надо же? — продолжил Реборн своим тягучим томным баритоном, урча, словно большая кошка. Возможно, именно поэтому он вызывал такой страх — киллер словно и сам был тем самым огромным хищником с черной лоснящейся шерстью, настолько же бесшумным, насколько и смертоносным. — Тогда почему мы об этом не знали?              Скалл замер, внезапно задумавшись, — действительно почему? То есть не то, чтоб он считал, что его должны узнавать на улицах, нет, он вообще бы предпочел избежать таких столкновений, но все же… Его уже буквально узнали на улице, а величайшие мафиози даже не удосужились поискать про него информацию?              — Я не знаю? — предположил он, удивленно глядя на них всех. — То есть Скалл просто не особо хотел рассказывать о своей профессии, потому что, ну… На первой встрече вы все были типа «я величайший мафиози», и говорить о том, что Скалл писатель, как-то было неловко, потому что вроде как возникают вопросы, а что он там вообще забыл, — Скалл вежливо умолчал о том переполняющем его практически животном ужасе, что преследовал его всю первую встречу. — А потом как-то повода не было, так что… А что, я должен был сказать?              Его семпаи нахмурились — они переглянулись, выглядя одновременно очень недовольными друг другом, но в то же время самую каплю виноватыми, словно бы и правда устыдились, что даже не подумали разузнать про него. По крайней мере, та давящая атмосфера исчезла, и Скалл снова мог начать втягивать в себя столь желанный кислород полной грудью, — но еще ничего не кончилось.              — Действительно, а какого дьявола ты забыл в мафии, а, писатель? — произнес Реборн куда менее хищным и пугающим, но весьма въедливым тоном, словно бы, пытаясь скрыть свою оплошность, решил придраться ко всему, что Скалл говорил. Судя по недовольному выражению его лица, сложенным на груди рукам, Скалл был не далек от истины в своем предположении.              — Ну… — он замер, пытаясь было придумать подходящий ответ, который бы не выдал всех его причин пребывания в данном весьма неподходящем для простых мирных домашних писателей месте, — Скалл пытается написать книгу про мафию и он вроде как хочет собрать фактологический материал? — предложил он, стараясь выглядеть настолько невинным, насколько мог. А еще использовать умные слова, потому как люди верили в умные слова, даже если их и не понимали. Особенно если их не понимали.              Сильнейшие действительно выглядели весьма успокоенными — по крайней мере, никто не пытался достать пистолет и пристрелить его к чертовой матери, и Скалл считал данный факт весомым доказательством, что конфликт, в общем-то, исчерпан. Он успокоено выдохнул, дернул плечами, сбрасывая напряжение, и посмотрел на семпаев.              — Ну, тогда… Скалл-сама пойдет в свою комнату? — спросил он тихо, преданно глядя на семпаев снизу вверх, стараясь умилительно моргать. Те вновь переглянулись, и Луче уже ласково кивнула ему, как Реборн, что стоял, глубоко задумавшись, внезапно изрек:              — Ты ведь не про нас книгу пишешь, верно? — спросил он будто бы невзначай, но Скалл замер, как кролик в свете фар, уставившись на Реборна расширившимися глазами. Ох, черт.              — Да… То есть нет, конечно, конечно, нет, семпай, да о чем ты вообще говоришь? Все герои выдуманы, совпадения случайны, — забормотал он, сбиваясь и заикаясь, мысленно молясь всем известным богам, чтоб семпаи ему поверили. Сильнейшие просто смотрели на него пустыми глазами.              Скалл сделал отчаянный рывок, надеясь сбежать в свою комнату и там запереться, чтоб его не достали, — но Фонг, шустрый засранец, схватил его за шкирку, чуть не придушив Скалла его же воротником и заодно дав всем Сильнейшим рвануться в его комнату. Он, конечно, выкрутился из захвата — хотя, подумав позднее, признал, что Фонг его просто пожалел, — и бросился наверх.              Но было уже поздно — в его комнате уже столпились семпаи, внимательными настороженными взглядами оглядывая пространство, а Реборн держал в руках последние страницы рукописи, вытащенные из печатной машинки.              — Семпаи! — обиженно закричал Скалл, кидаясь вперед, желая вернуть себе свою собственность. — Ну зачем вы это делаете! Отдайте рукопись, это моё!              Реборн легко увернулся от его неуклюжего броска, из-за чего Скалл споткнулся и чуть не расшиб себе нос о шкаф, но Лар успела вовремя его поймать, — киллер, казалось, даже не сбился с дыхания.              — Потому что я не хочу, чтоб ты про меня написал всякую чушь! — сурово произнес он. — Лакей, я не позволю тебе меня опозорить!              И Реборн, пробежавшись взглядом по листам, решительно нахмурил лоб и начал читать вслух, оставляя Скалла умирать от смущения.              — «Виццини никогда не видел его раньше — но сразу понял, кто стоит перед ним сейчас, так небрежно раскуривая дорогую сигару. Черные глаза смотрели на него пронзительно и холодно, и, несмотря на бархатный голос незнакомца, колени у него, сурового мужчины сорока с лишним лет, дрожали и подкашивались лишь от направленного на него взгляда. Мужчина перед ним был до безумия опасен, в кругу матерых мафиози он был словно лев среди овец, хищник, смотревший на них всех, как на глупое стадо, которое он не желает трогать лишь потому, что сейчас не испытывал в том нужды. Он плавно скользил по залу, грациозно обходя разбившихся на группки гостей, двигаясь так легко, будто бы был соткан из гладких ласкающих уши звуков джаза, что играл приглашенный оркестр. Вицинни не сомневался, что убийца может в любой момент пустить ему в голову пулю, нажав на курок так же играючи, как сейчас щелкнул зажигалкой, а затем исчезнуть, раствориться во тьме так же бесследно, как растворяется тень в солнечных лучах».              На этом моменте терпение Скалла не выдержало — он рванулся вперед, все-таки сумел выхватить из рук отвлекшегося на чтение Реборна рукопись и прижал страницы к своей груди, словно защищая от мира драгоценного ребенка. Скалл сердито оскалился — но на деле он боролся с желанием заплакать, осознавая, что его еще невычитанные работы увидели те, кому их видеть вовсе не полагалось. Боже, какой позор, его семпаи сейчас будут смеяться, и он, наверное, даже не сумеет закончить книгу, потому что они ему не позволят, — и вообще-то это была их вина, что они вломились к нему в комнату и начали читать то, что им не хотелось знать.              — Все, довольны?! — воскликнул он с вызовом. — Вот, да, в описании героев я опираюсь на вас, и только посмейте попытаться мне запретить! Я писатель, это мое право на свободу слова и творческое самовыражение, и если вы попытаетесь оспорить, я подам на вас в суд, ясно?! — он кричал все громче и громче, зажмурившись от страха, надеясь, что семпаи не захотят с ним связываться, и уйдут, и больше никогда не станут поднимать эту тему. Скалл не знал, как долго продолжал бы орать, — но внезапное осторожное прикосновение к плечу заставило его остановиться и распахнуть глаза.              Его семпаи смотрели на него — смущенно и даже, как ему показалось, несколько виновато, словно они были детьми, которые по незнанию расстроили любимого школьного учителя. Реборн даже не опустил руки, застыв так, словно он все еще держал в руках бумагу, и удивленно смотрел куда-то на пустоту в своих ладонях, словно не мог поверить в то, что видел.              — Скалл, успокойся, пожалуйста, все хорошо, — произнесла Лар тихим аккуратным тоном, — все в порядке.              Скалл нахмурился, прижал рукопись посильнее к груди, — не то чтоб он им не верил, но все еще был весьма зол и расстроен тем фактом, что они просто так ворвались в его комнату без спроса и взяли незаконченную книгу.              — Ага, да, — пробурчал он себе под нос, — а теперь проваливайте из комнаты.              Сильнейшие замерли — Скалл не понимал, чего они ждут и почему не уходят, снова испытывая желание закричать, — но вдруг Реборн открыл рот.              — Ты ведь продолжишь писать это, правда? — выпалил он, уставившись на Скалла ужасно большими глазами. Речь его была быстрой и неразборчивой, настолько непохожей на привычный томный баритон киллера, что Скалл тут же перестал злиться и удивленно моргнул. Если бы Скалл мог, он бы сказал, что Реборн даже звучал… Нервно?              — Ну, да, — согласился он, с подозрением глядя на киллера, — если вы уж запрещать мне не собираетесь, то я планирую дописать работу и отправить в издательство.              Реборн кивнул — потом он мотнул головой, и его шляпа только чудом не слетела с черноволосой головы, — а затем снова кивнул. Движения семпая были одновременно резкими и неуверенными, словно он отчаянно желал выразить душевный порыв, но сам толком не определился, чего хочет.              — Нет, не собираемся запрещать, — заверил он вновь столь нехарактерным для него тоном. — Я даже тебе помогу с твоим «фактологическим материалом». Ты только допиши, пожалуйста, — Скаллу показалось, что скулы киллера немного заалели, но, честно сказать, это могло быть лишь игрой закатного солнца, окрасившего всю комнату в розовые оттенки.              — Ну… Ладно, — согласился он, не особо понимая, что вообще творится с его семпаями, — и чем быстрее вы свалите из моей комнаты, тем быстрее я допишу.              И только после этих слов Сильнейшие наконец вышли, постоянно оглядываясь на него, — Реборн чуть ли не пятился, словно боясь, что если он отойдет от Скалла, тот возьмет и исчезнет, растворится, прям как тень или герой его романа. Но Скалл не собирался растворяться, — он просто стоял и смотрел, как семпаи выходят из его комнаты, пытаясь обработать все то, что сейчас произошло.              И он решительно ничего не понимал.       

***

             Фонг, 20 июля 197х года              Ласковый ветерок дул в лицо Фонга, изгоняя запах соленого пота, охлаждая разгоряченное тело. Он вовсе не чувствовал себя уставшим, разве что немного тянуло размятые мышцы, но судя по вспотевшему, тяжело дышащему Скаллу напротив, только он один наслаждался летним днем.              — Наверное, нам стоит закончить, — произнес Фонг, смиренно поднимая руки, — я думаю, с вас нагрузок на сегодня достаточно.              Скалл в ответ начал сурово сверлить его взглядом из-под нахмуренных фиолетовых бровей, руки его были сердито сжаты в кулак, показывая всю глубину облачной обиды.              — Ну уж нет! — возопил он что есть мочи, угрожающе наставив на Фонга палец. — Великий Скалл-сама сказал, что хочет понять, как должны ощущаться захваты, великий Скалл-сама сделает!              Возможно, слова Великого Скалла-самы были бы более весомы, если бы его обличающий перст не дрожал, а из горла не вырывались хрипы загнанной лошади. Фонг вздохнул.              — Вы ведь не планируете сделать боевые искусства частью своей жизни, верно? — вопросил он смиренным тоном и, получив в ответ решительное мотание головой, продолжил: — Тогда, позвольте продемонстрировать парочку приемов, и, пожалуй, закончим на этом. Нападайте.              Скалл замер, уставился на него удивленным взглядом, явно пораженный тем, что это он тут должен был на кого-то нападать — но все же, нелепо широко размахнувшись, бросился на него, кажется, даже зажмурив глаза от страха. Фонг снова вздохнул, ощущая лишь ласковую усталость, которую чувствует взрослый, когда возится с игривыми детьми, и сделал маленький шажок в сторону.              Скалл пролетел мимо — если бы Фонг не схватил его за руку, он бы наверняка споткнулся обо что-то и рухнул, разбив себе нос. Но сейчас такой неприятной участи удалось избежать — он просто немного вывернул Скаллу руку, завел ее за спину, заставив Облако болезненно пискнуть и встать на носочки.              — Ну, вы удовлетворены? — вежливо спросил он, стоя за спиной Облака, не давая ему вырваться. — Закончим на сегодня?              Скалл, кажется, удовлетворен не был — он издал какой-то решительный хрип, а затем начал изворачиваться как змея, пытаясь выкрутиться из хватки Фонга и заставив того нахмуриться.              — Осторожнее, — проговорил Фонг уже серьезнее, все еще удерживая Скалла одной рукой, — вы можете себе так что-нибудь сломать.              Скалла эта фраза не впечатлила.              — Ну я же читал, как там это делается, черт возьми… — пробормотал он, продолжая с энтузиазмом извиваться и махать руками, словно всполошенная курица. — Скалл знает!              Фонг ненавидел вот таких вот «знающих», что читали самоучители по боевым искусствам, купленные на вокзале, а потом пребывали в уверенности, что разберутся со всеми напавшими на них врагами. Обычно дело в таком случае заканчивалось в больнице или хуже того — в морге, и сейчас ему очень-очень не хотелось, чтобы их небольшой дружеский спарринг дошел до такого. Он уже открыл рот, собираясь высказать все, что думает, как вдруг запястье Скалла ужасно громко щелкнуло.              Фонг испуганно вздрогнул и тут же отпустил Скалла из захвата — Облако, до того радостно дрыгающееся в его хватке, под силой собственных движений полетело на землю.              — Вы как? — Фонг тут же присел рядом, желая проверить, все ли у Скалла в порядке с рукой и тут же чуть не поплатился за доброту, когда Облако сунуло запястье прямо ему под нос, чудом не ударив Фонга по лицу.              — Прикинь, а у меня запястье прошло! — заявил Скалл очень восторженно, тыкая в Фонга вышеуказанной частью тела. — Типа оно у меня уже три дня болело после того, как я всю ночь по клавишам стучал, а сейчас прошло! Круто, правда?              Фонг замер — он просто уставился в лицо Скалла, желая понять, не издевается ли над ним Облако. Вдруг все его поведение — это изощренная насмешка над этим глупым Ураганом, и он просто не понимал шутку. Но, судя по радостному блеску в глазах Скалла, тот не шутил.              — Так что, продолжим? — спросило Облако нетерпеливо и тут же попыталось подняться. Попытка, правда, была не очень удачной — Скалл, видимо, хотел стать одним слитным движением, но навыков у него не было, а потому он просто очень агрессивно забарахтался под усталым взглядом Фонга.              Он вздохнул и подхватил Скалла на руки, вставая с земли. Облако пискнуло, прижалось к его груди, обхватив Фонга за шею, глядя на него очень шокированным взглядом.              — Нет, — произнес Фонг громко, радостно улыбаясь, — я думаю, мы на этом закончим. Все.              Скалл не возражал — он замер в его руках и беспрекословно позволил Фонгу нести себя в дом. Честно сказать, Фонг думал, что на этом все проблемы будут исчерпаны, — но вдруг почувствовал, когда они уже переступали порог, как Скалл вдруг выдохнул, явно расслабляясь, и прижался к его груди, приложив ухо напротив сердца.              Фонг застыл на миг — он вовсе не был готов к ощущению чужого тонкого и хрупкого тела, приникшего к его обнаженному торсу. Он опустил взгляд — и мог прекрасно видеть, как Скалл расслабленно и доверчиво прижимался к нему, закрыв глаза, как дрожали его длинные ресницы, каким юным и безмятежным было лицо Облака, когда он держал его в руках, словно невесту.              — Вы пытаетесь понять, как описывать, когда вас несут на руках? — спросил он вежливо.              Лицо Облака оставалась все таким же безмятежным.              — Ага, — произнес он, не открывая глаз, — типа никогда не знаешь, что пригодится.              Фонг улыбнулся. Ну, теперь он знал, как ощущают себя тренировочные манекены.              Никогда не знаешь, что пригодится в жизни.       

***

             Луче, 31 июля 197х года              — А потом я поняла, что без ноги, и мне пытались сделать кибернетическую ногу, потому что я была шпионом, — очень жизнерадостно рассказывала Луче, стоя во главе стола и размахивая, к счастью, уже пустым стаканом, — а я ведь так и не купила тетрадь для занятий по музыке!              Сидящие перед ней сильнейшие пораженно заохали — Реборн даже присвистнул в восхищении, поражаясь тому, что ей привиделось во сне. Сама Луче тоже была поражена плодами собственного разума — в конце концов, не каждую ночь она помогала устраивать революцию против злого правительства с корейской группой, которой на данный момент даже еще не существовало. Даже Скалл, их карманный писатель, сейчас таращился на нее во все глаза — хотя, насколько она могла судить по несколько предвкушающим фиолетовым отблескам, интерес к ее истории был не совсем бескорыстным. Завтрак кончился, все начали расходиться по делам, и только Облако, дождавшись, пока все выйдут из кухни, бочком-бочком подошел к ней, очень старательно делая вид, что ему ничего от Луче не нужно.              — Ты можешь взять сон, если хочешь, — пробормотала она, глядя в просительные жаждущие фиолетовые глаза, — без проблем.              Скалл удивленно засиял — он выглядел как человек, словно получил подарок, которого даже не ждал. Но тут же Облако приняло серьезный вид, помотало головой, отчего давно не стриженные волосы растрепались по плечам.              — Не, семпай, я не про это! — заявил он громко. — Хотя Скалл не отказывается, но вообще он пришел узнать про жизнь на Сицилии, вот! Ты же знаешь?              Луче ласково ему улыбнулась — они начали в две руки убирать со стола.              — Да, что-то да знаю, — произнесла она весело, когда сгружала в мойку желтую кружку, чья внутренняя сторона была практически черной, потому что, естественно, одно милое Солнце постоянно пило эспрессо и никогда не удосуживалось смыть разводы до конца. Скалл разулыбался еще сильнее.              — Матрасы какой фирмы в основном использовались пятнадцать лет назад? — выпалил он радостно, уставившись на Луче преданным взглядом. Та замерла.              — Что? — произнесла она совершенно безэмоциональным тоном, глядя на Скалла неловким взглядом. Тот повторил. Луче ощущала, как его звонкий голос отдается в ее пустой голове, — с чего ты думаешь, что я знаю?!              Скалл нахмурился — брови его грустно опустились, и вдруг он внезапно напомнил Луче щенка, у которого отняли любимую резиновую косточку.              — Ну, ты же тут жила, — пробормотал он виновато, чуть ли не ковыряя пальчиком лакированную поверхность кухонной тумбы, — Скалл думал, что ты знаешь.              — Нет, дева Мария, зачем мне это? — произнесла она шокировано. — Скалл, я человек чести, а не работник мебельной фабрики!              Скалл надулся — он выглядел словно ребенок, что случайно уронил мороженое на асфальт, причем, судя по тому, как грустно поблескивали его большие глаза, деньги на сладкое ему дали строгие родители в первый раз за год.              — Но… — захныкал он, — но Скаллу очень надо, Скалл без этого книгу написать не сможет, у него сюжет не сложится, понимаешь? Может, ты знаешь, где можно узнать? — и он уставился на нее, плаксиво надув губы, словно и правда готовый сейчас вот-вот расплакаться. Луче взглянула на него с жалостью — потом с отвращением покосилась на заставленную посудой раковину, вздохнула.              — Ну хорошо, — провозгласила она торжественно, — поехали в архив!              И они поехали — по летней жаре, подставляя свои телеса яркому сицилийскому солнцу, что норовило сжечь их кожу до красноты, разыскивать чертов архив. Луче вообще не понимала, куда им надо, — сначала она показала Скаллу, где находится государственный архив округа Палермо, но там оказались лишь данные о рождении и смерти жителей их прекрасного острова, да очень невпечатленная женщина лет сорока, которая, покосившись на них, как на идиотов, указала, что им нужно было в библиотеку.              Библиотека оказалась на другом конце города, совсем рядом с их особняком — так что они по факту убили где-то час на простое таскание по жаре, и Луче чувствовала себя все менее и менее счастливой, когда ощущала, как по телу стекает пот, и белое платье ее постепенно покрывалось серыми разводами пыли и желтоватой тополиной пыльцой. Когда они наконец-то переступили порог хранилища знаний и прочей макулатуры, сил на вежливость и вовсе не осталось — а потому на бедную молодую девушку, что попыталась стребовать с них документы, она зыркнула угрожающим взглядом, что больше подошел бы Лар, заставив синьорину испуганно дрожать.              Скалл тут же радостно зарылся в подшивки старых, чудом еще не развалившихся газет — правда, каждые три минуты он отвлекался и прибегал к ней с очередной статьей, словно собака, радостно волочащая за собой разлагающийся трупик птицы, и Луче приходилось ему переводить. Некоторые формулировки, встречающиеся только на Сицилии, он не мог понять даже со словарем.              За час сидения в библиотеке Луче узнала о жизни острова больше, чем за последние пять лет жизни здесь — начиная с того, что в пятьдесят третьем году случилась стрельба на площади Пьяццо-Америно и был найден труп почтенного политика недалеко от Монреале, до того, что компания по производству варенья выпустила новый вкус и что мужчина потерял свои ботинки где-то возле Виа Стелла и теперь искал любую информацию о них за небольшое вознаграждение.              Где-то на статье про невероятно выдающийся урожай винограда в пятьдесят пятом и вино, которое из этого самого винограда склепали умельцы из Багерии, Луче осознала, что занимается чем-то не тем и провести этот прекрасный летний день она планировала все же не в пыльной темной и невероятно душной библиотеке, опустила глаза вниз, на Скалла, что сейчас сидел прямо на полу, скрестив ноги, и слушал, как она читает ему вслух газетные вырезки.              — Скалл, так что, ты нашел, что тебе надо? — спросила она, отложив в сторону грязно-серые листы дешевой бумаги и потягиваясь, ощущая, как ее кости скрипят после часа чтения согнувшись на низеньком дешевом диванчике. — Ну, насчет матрасов?              Скалл некоторое время непонимающе пялился на нее, нахмурив лоб, потом вдруг разулыбался и лениво махнул рукой.              — А, семпай, Скалл-сама, короче, передумал, — объявил он, выглядя очень довольным собой, — я так пару сцен переделаю, и эти матрасы вообще не нужны будут, так что не волнуйся! — и, наклонив голову к плечу, он пустился в путанные неловкие объяснения. — Я решил, что Лола у меня, короче, вместо этого пойдет в музей и попытается украсть оттуда вазу, чтоб потом выменять ее на пистолет, а потом…              Луче моргнула, ощущая, как улыбка на ее губах начинает подрагивать.              — А зачем мы тогда сидим здесь и читаем газеты? — спросила она еще более ласковым тоном. Скалл даже не почувствовал угрозы.              — Не знаю? — простодушно произнес он. — Никогда не знаешь, что понадобится для текста. Да и потом, тебе вроде весело было, так что я не возражал.              Луче продолжала смотреть прямо в это очаровательное милое несколько по-детски наивное лицо — пусть Скалл и несколько осунулся, абсолютно не высыпаясь из-за ночного письма, его искренность и обаяние все еще могли покорить любого, говорящего с ним дольше двух минут.              — Скалл, — произнесла она спокойно, — я тебя убью.              Скалл побледнел.       

***

             Реборн, 10 августа 197х года              — Ренато, какого дьявола! — зычный раскатистый крик пронесся по всему дому, громкий настолько, что, перекатываясь, отражаясь от стен, он дошел из комнаты Скалла до него, спокойного пьющего кофе в гостиной на первом этаже.              Реборн вздрогнул, чудом не выплеснув эспрессо на мягкий обитый флисом цвета древесной коры диван, — сейчас он в панике пытался сообразить, что же натворил такое бесстыдное, что на него так сильно злились. Обуреваемым напряжением, оставшимся с ним еще с самого раннего детства, когда его милая нянечка распекала его, называя исключительно полным именем, он даже не осознавал, что давно уже не был «Ренато», и уж точно их Облаку совершенно незачем было на него злиться.              Все, сидевшие рядом, пристально уставились на него. Их подозрительные взгляды помогли ему прийти в себя, осознать, что ни в чем неподобающем он замешан не был, — или как минимум Скалл о таком не знал, — так что Реборн позволил себе справедливо возмутиться.              — Что? — с досадой спросил он. — Я просто дышу!              Взгляды Сильнейших ни на йоту не утратили наполнявшую их суровость.              В стремлении защитить собственную честь Реборн одним большим глотком допил остатки кофе, отставил кружку на прелестный деревянный кофейный столик, и они всей дружной компанией отправились к Скаллу — разбираться, чем вызваны были такие ужасающие стоны и что там вообще происходило с их несколько сумасшедшим младшим.              Скалл обнаружился на кровати — Облако сидело, плотно закутавшись в тяжелый пушистый плед, словно гусеница, отчаянно пытающаяся стать бабочкой, и он настолько был поражен своим горем, что даже не отреагировал на их вторжение на его, Скалла, территорию.              — Что случилось? — спросил наконец Реборн, осознавая, что никаких ответных действий он от Скалла не добьется. — Ты почему воешь?              До ушей всех присутствующих тут же донесся еще один очень тяжелый стон — Скалл заерзал, развернул к ним трагически сморщенное лицо и, старательно выпутав руку из плена вязаного пледа, указал пальцем на печатную машинку, в которой, как заметил Реборн, торчали сейчас листы бумаги.              — Ренато, придурок этот, он… — плаксиво начал Скалл, взял очень драматичную паузу, раздосадовано шмыгнул носом и наконец сообщил: — Он там мафиози пристрелил! Идиот! А где он будет информацию брать, а?              И Облако мученически подняло руки к небу, словно вопрошая, чем он заслужил такую судьбу. Реборн почувствовал, как медленно начинает злиться, — в основном потому, что Сильнейшие вновь пристально уставились на него, только вместо подозрительности теперь в их взглядах читалась некоторая насмешка.              — Ну, убил и убил, — проворчал он, раздраженно поджимая губы, — и что теперь, панихиду устраивать? Это мафия, там часто людей убивают.              Скалл всплеснул руками, уставившись на него с осуждением, явно недовольный тем, что Реборн не смог понять всю ту трагедию и боль, которую принес Облаку поступок книжного героя.              — Ну да! — воскликнул он, сердито наморщив нос, и начал чем-то напоминать рассерженную таксу, да и в голосе слышались несколько скулящие нотки. — Конечно, раз мы в мафии, то мы можем всех подряд убивать, да? — Реборн очень хотел сказать «да», но не мог вставить ни слова в обличающий монолог Облака. — А кто будет проблемы разгребать и новые сюжетные зацепки придумывать, а? Скалл будет, кто ж еще! Как пристрелить человека, так это мы с радостью, а как информацию получить, так это Скаллу Де Морту сиди и мучайся! Ну что за человек, а?              Раздражение Реборна медленно перетекало в злость. В основном, возникла она из-за того, что Скалл сидел и жаловался на персонажа, которого сам и написал, и вообще, как создатель имел над ним полную власть, но не добавлял радости и весь излишний показательный драматизм, и насмешливые взгляды Сильнейших, ведь все они прекрасно знали, с кого именно был взят образ конкретного героя, и теперь смеялись над ним, делая ничем не подкрепленные выводы.              — Ну, убей его, если он тебя так раздражает, — пробормотал он, складывая руки на груди и опуская голову, чтоб скрыть лицо за полами федоры, — зачем тогда страдать?!              Скалл замер — его силуэт перестал излучать и скорбь, и всякое недовольство, и вдруг наполнился лишь удивлением, когда Скалл, наклонив голову, посмотрел на них всех большими фиолетовыми глазами.              — Ты что? — жалобно пробормотал он, явно шокированный той жестокой судьбой, которую Реборн предложил книжному герою. — Я же его люблю. Он же хороший, он же… Он же не просто так того придурка грохнул. А ты его убить предлагаешь.              Реборн замолчал — слова почему-то совершенно не желали выходить из его рта, и он только и мог, что молча смотреть, как Скалл медленно сползает с постели. Первым на землю упали украшенные кисточками углы пледа, затем мягкий ковер медленно коснулись тонкие Облачные руки, и наконец все Облако, хрустнув костями — стоящий рядом Фонг содрогнулся — оказалось на полу. Вот так, на четвереньках, Скалл решительно пополз в направлении письменного стола — плед волочился за ним, словно слишком большая попона, накинутая на крохотного ослика, — и забрался на стул с ногами, притягивая к себе концы вязаной ткани, вновь окукливаясь.              — Уходите, — тоскливо протянул он, даже не смотря на них, — Скалл будет писать дальше.              Сильнейшие, посмеиваясь, покинули комнату — только Реборн остался недвижим, наблюдая за тем, как Скалл, не обращая на него никакого внимания, начал решительно стучать по клавишам печатной машинки.              Он чувствовал, как его щеки почему-то горят.       

***

             Верде, 20 августа 197х года              Верде не сразу осознал, что Облако от него что-то хотело — он игнорировал направленные на него большие просящие глаза практически полдня, и так могло продолжаться и дальше, потому как Верде, к своему стыду, не был одарен навыком улавливания сложных социальных сигналов. Но терпение Скалла все же не выдержало, а потому, когда Верде предавался своему заслуженному послеобеденному отдыху, лениво перелистывая пришедший к нему выпуск «Математических анналов», его от чтения отвлек звонкий голос, в котором все еще угадывались нотки не ушедшей юности.              — Семпай, что читаешь? — спросил Скалл, устроившись на соседнем кресле, и решительно развернувшись к Верде. Сидел он несколько нелепо, поджав ноги, привалившись боком к спинке стула и поставив голову на сложенные на подлокотнике руки. — Интересное что-то?              Верде удивленно приподнял брови, продемонстрировал Скаллу обложку с немецкими буквами — он был удивлен, что тот, не имевших особых интересов в научной сфере, вдруг проявил любопытство к журналу, — хотя, может быть, то была просто безразличная вежливость со скуки.                     — «Сравнения Клаузена фон Штаудта и Куммера для чисел Бернулли-Гурвица», — пробормотал он, неловким движением поправил очки, ткнув случайно большим пальцем в стекло. — Это по теореме Кларка обобщение.              Судя по преисполненному невинности и искреннего блаженства лицу Скалла, тот не понял не единого слова из произнесенных — настолько чистое невежество плескалось в его искрящихся фиолетовым пламенем глазах, что Верде невольно содрогнулся.              — По-о-онятно… — протянул Скалл так, что стало совершенно очевидно, что ему было совершенно ничего не понятно, и вдруг встряхнулся. — Семпай, а ты можешь рассказать мне что-нибудь?              Верде недоуменно уставился на Скалла, не понимая, что же возбудило это желание послушать «что-то». От него. Видите ли, он сам никогда не считал себя хорошим рассказчиком — вся его речь, как ему говорили, была сухой и нудной, он никогда не мог концентрироваться на нужных деталях, так что истории о его буднях всегда были скучными и скомканными. И потому слышать такую просьбу было весьма удивительно — тем более от писателя. Разве это была не работа Скалла — рассказывать интересные истории? Причем тут он?              — Зачем тебе? — спросил он, поджав губы, ощущая, как вместе с непониманием начинает пробуждаться и неприятие. Верде не любил не понимать, что движет человеком, — ведь любая, самая невинная просьба могла быть всего лишь зашифрованной изощренной издевкой.              Скалл не выглядел встревоженным недружелюбным тоном — он пожал плечами, водя глазами по комнате, и лениво произнес:              — Ну, мне типа для сцены нужно, — фиолетовая прядь попала ему в рот, Скалл сморщился и высунул язык, стремясь избавиться от волос во рту, — у меня там же есть Лео, ученый, он должен что-то умное говорить! А Скалл-сама же не настолько умный, как Лео, вот и нужны мне какие-нибудь фразы, что он мог бы сказать, понимаешь?              Верде уставился на Скалла в упор — величайшей загадкой в их Облаке было то, как он, даже не пытаясь, мог угадывать истинные имена людей. Второй величайшей загадкой было, как все же Скалл ухитряется не получить круги под глазами, если ложится каждую ночь около трех.              — О чем тебе рассказать? — спросил он уже без былого сопротивления, но все еще с некоторым недоумением. — Что для сюжета нужно?              Скалл вновь пожал плечами — голова его, лежащая на руках, забавно дергалась от такого жеста.              — Не знаю, — признал он, — расскажи, что тебе интересно. Там контекст особо не нужен, это просто для атмосферы.              Верде моргнул — у него на самом деле было множество разнообразных интересов, но сейчас, когда его спросили, на ум не мог прийти почему-то ни один. Ничто не казалось достойным рассказа — а уж тем более достойным быть запечатленным в настоящем романе, который, как он понял по обмолвкам Скалла, действительно издадут.              — Ну, я вроде как сейчас пишу статью для Acta Physica Polonica про резонансы Фешбаха, — забормотал он, сначала нервно покрутив в руках журнал, затем, сообразив, что делает, отложив его в сторону и тут же принявшись дергать пуговицу на рукаве рубашки, — как оно проявляется в позитронно-водородном рассеивании, всякое такое.              Верде ненавидел, как неуверенно звучал сейчас его голос и уже раздумывал было уйти, потому как слушать собственные неловкие заикания было совершенно невмоготу, как вдруг Скалл подался вперед, свесившись с подлокотника, и уставился на него горящим взором.              — Ух ты! — воскликнул он, наклоняясь поближе к Верде. — Прям в научном журнале? Это тебе для роботов нужно, да, ты же роботов строишь?              Верде улыбнулся, несколько смущенный таким энтузиазмом, постарался было развеять заблуждения Облака.              — Нет, не совсем, — начал он объяснять, — это у меня сотрудничество с поляками, они мне в свое время лабораторию предоставили, вот я им помогаю с написанием. А роботы, они… — и он пустился в длинные сложные объяснения того, чем он занимается сейчас, чем вообще по жизни. Сначала он сбивался, теряя мысль, но с течением рассказа разошелся, даже стащил со стола никому не нужную газету, которую бросали в почтовый ящик совершенно бесплатно, и принялся прямо на рассказах о мистической силе персиков и совершеннейше неправдоподобных сплетнях о жизнях людей, про которых Верде до того и не слыхивал, вычерчивать схемы его нынешнего проекта.              Скалл восхищенно присвистывал, охал и задавал вопросы, удивленно хлопая большими глазками, когда Верде заходил на новый круг рассказов о науке и научном сообществе, и, как казалось самому ученому, Облако было и вправду интересно все то, что он рассказывал. Они просидели чуть ли не до самого вечера, и Верде даже не успел поработать над статьей, как собирался, — но он совершенно не жалел о потраченном времени, потому как Скалл уходил от него пусть и несколько загруженным новыми знаниями, но, как казалось ему, готовым творить и писать в своей книге о всех тех интересных вещах, что поведал ему Верде.              А потому он был полностью ошарашен, когда, подойдя к Скаллу спустя пару дней, дабы убедиться, что тот не запутался в названиях теорем, он вдруг получил веселую улыбку, а затем от него отмахнулись со словами: «А не, семпай, я это не писал». И Скалл радостно ускакал куда-то наверх, судя по лицу, допрашивать Луче насчет истории Сицилии, оставив Верде опустошенно смотреть ему в след.              Он это не писал. Все, что Верде рассказывал Скаллу, оказалось совершенно ненужным, бесполезным — и он сам, видимо, тоже был бесполезен, раз уж Скалл не подошел к нему после спрашивать что-то другое вместо тех рассказов. Ну да, глупо было надеяться, что кому-то нужны будут его теоремы в художественной книге — но зачем тогда Облако подходило, зачем продолжало тогда диалог? Скалл бы мог просто сказать: «Извини, мне это не подходит», — и он бы понял, и принял, и смирился бы с тем, что просто не вписывается в историю. Но нет, Скалл тогда выглядел действительно увлеченным, и потому Верде продолжал, испытывая надежду, что он хоть где-то да нужен, — а Облако, видимо, просто не решалось его прервать              Верде поджал губы, глядя в пустой темный проем, куда только что упрыгало Облако, и, развернувшись на каблуках, решительно направился вниз, в лабораторию. Лучше бы он тогда писал статью.              Неизвестно, сколько бы длилась его обида, — возможно, он больше никогда бы и не говорил со Скаллом вновь так открыто и откровенно, как в тот день, — если бы однажды, зайдя в комнату Облака, он не зацепился взглядом за лежащую на столе стопку бумаг и не начал ее читать, ожидая, пока Скалл наконец-то накрасится.              Листы оказались незаконченной рукописью — вообще, как несколько запоздало осознал Верде, читать, наверное, их не стоило, потому как Облако совершенно не любило показывать людям свои незавершенные работы сверх необходимого, но глаза его уже двигались по рядам букв, и удержать себя он просто не сумел.              «Синьор Леонардо моргнул, уставившись на него поверх очков, — с удивлением и, как показалось, даже некоторым смущением, открыл рот, начиная объяснение, — и тут на глазах Ренато произошло невероятнейшее из чудес. Строгий, суровый и высокопарный ученый вдруг преобразился, обычно монотонный голос обрел глубину и краски, а вместо скупых жестов руки его взметнулись как птицы, когда он начал пояснять свой план. Ренато желал бы хоть как-то присоединиться к диалогу, но, к своему сожалению, не мог, слишком завороженный превращением, и мог только и делать, что слушать, поглощенный тем энтузиазмом, той силой и жизнью, что излучала чужая фигура в белом халате. Да и как он мог говорить, когда Леонардо порхал по лаборатории, когда его лицо светилось внутренней силой и светом, когда обычно согнутая спина горделиво выпрямилась, когда обычно незаинтересованный ни в чем Лео вдруг начал присутствовать, когда слова его были наполнены такой любовью, что вдруг показались молитвами, а термины превратились в псалмы? Нет, все, что мог Ренато, — лишь молча внимать чужим словам, полностью покоренный живостью речи и завораживающей богатой мимикой на обычно жестком лице…»              — Эй, семпай, не смотри! — возмущенный голос выдернул Верде из чтения.              Он замер как мелкий воришка, пойманный на краже яблок из сада, подслеповато сощурился, пытаясь спрятаться от возмущенного, упершего руки в бока Скалла, сердито уставившегося ему в лицо.              — Извини… — пробормотал он тихо, наблюдая за тем, как Облако, недовольно поглядывая в его сторону, споро подобрало бумаги и засунуло их в верхний ящик письменного стола.              — Ну и зачем ты читал? — спросил Скалл недовольно. — Неужели так интересно было?              Верде промолчал. Ему захотелось вдруг сказать, как он был расстроен, что Скалл даже не собирался записать его слова, как он беспокоился, что все было бесполезно, — и как тот небольшой абзац, что он успел прочитать, вновь зародил в его душе огонек надежды, и как он был рад, что их небольшой разговор тогда все же оказался нужен.              Но он не сказал, только неловко кивнул, ощущая, как очки его сползли куда-то на кончик носа.              Интересно и правда было.       

***

             Лар, 3 сентября 197х              Наверное, это была ее вина. Все же она была ближе всех к машине и должна была следить за тем, чтоб их мелкий гражданский не пострадал, чтоб не увидел ничего лишнего, потому что… Потому что он был их младшим и они о нем заботились. Лар могла признать это честно — они все привязались к забавному шумному Облаку, жизнерадостному писателю, что везде совал свой нос и приставал иногда с самыми глупейшими вопросами.              Лар понимала, что Скаллу не место в мафии — они все понимали. Но он не хотел уходить, а им всем не хватало духу вышвырнуть его, пинком под зад отправить обратно в яркий безопасный мир обычных людей, слишком уж желанными были те простота и обаяние, что привнес забавный фиолетовый юноша в их жизни. И Сильнейшие, негласно, но единодушно, старались защитить Скалла от самых мрачных частей мафиозного мира, не желая, чтоб та живость, тот свет, который излучало Облако, угасли, покрылись той мрачной паутиной серости и насилия, что окружала их всех.              И не успела. Расслабилась, упустила врага, пустила его близко к машине, где и сидел Скалл, слишком поздно поняла, что он прорвался к Облаку. Она пристрелила его, конечно. Мужчина не успел никому навредить — но Скалл, их глупый, очаровательный, ребячливый Скалл, сейчас стоял перед ней, расширившимися глазами глядя на труп с пробитой головой.       Она видела, насколько белым было Облако, казалось, что все краски покинули его и без того бледное лицо. Скалл словно превратился в статую, ужасающую, запечатлевшую лишь шок и страх, — он совершенно не шевелился и, казалось, не смог бы отвести взгляд от тела, даже если бы на него самого направили пистолет.              Но шелест листвы все же заставил его отмереть. Скалл медленно поднял голову, взглянул на Лар — фиолетовые глаза были наполнены каким-то истерическим, чуть ли не животным страхом, а мелово-белый лоб блестел от выступившего холодного пота. Скалл рвано, хрипло втянул воздух, попытался было что-то сказать — но не смог, согнулся, схватившись за живот, и его с мерзким хлюпающим звуком вытошнило прямо на колесо автомобиля.              Лар поспешила к нему, положила руку на спину промеж лопаток, выпуская пламя Дождя, — она чувствовала, как все тощее хрупкое тельце Скалла сотрясается под ее руками, когда он избавлялся от остатков собственного ужина. Наконец его перестало выворачивать наизнанку, он разогнулся — и Лар тут же, игнорируя исходящую от Скалла вонь, прижала его к себе.              — Все хорошо, — произнесла она тихо, кладя подбородок на крашеную макушку, — все в порядке.              Скалл издал рваный загнанный всхлип, но не заплакал, как она ожидала, — нет, глаза его были абсолютно сухими, даже несмотря на то, что он трясся в ее руках как осиновый лист. Лар продолжала заливать его пламенем Дождя — и плевать, что фонила она им на всю округу, пускай остальные разбираются с мафиозными идиотами, для нее главным было сейчас успокоить их Облако.              — Ты как? — спросила она спустя пару минут, ощущая, что Скалла наконец перестало так сильно колотить. Тот вздохнул.              — Отвратительно, — проворчал он глухо и начал медленно выпутываться из ее рук, — Скалл-сама явно не собирается сегодня спать.              А затем он вдруг очень медленно, нехотя, повернул голову и вновь уставился на труп. Тут же его тело опять содрогнулось, словно он рефлекторно хотел отвернуться, словно его глаза просто не желали смотреть на умершего, но Скалл, сжав зубы настолько, что на щеках у него заиграли желваки, все же продолжил таращиться, неотрывно, внимательно, — хотя, судя по тому, как дернулся его кадык, Скалла только чудом вновь не начало тошнить.              — Скалл, ты что делаешь? — произнесла Лар, искренне не понимая, что вообще происходит и почему тот все продолжает пялиться. Скалл хрипло выдохнул.              — Мне для текста надо… — произнес он ужасно тоскливо, даже не смотря на нее. Скалл словно боялся, что если он сейчас отведет взгляд хоть на долю мгновения, то больше у него уже не хватит решимости взглянуть на тело вновь, — чтоб знать, как описывать. Типа, мафия, трупы, все дела… Ненавижу, но надо… Бля.              Лар осторожно погладила его по спине, на всякий случай добавляя еще больше пламени, — Скалл благодарно вздохнул и, кажется, даже чуть-чуть расслабился, хоть и оставался белым, как полотно.              — Мне так плохо не было, — произнес он меланхолично, — даже когда я на скотобойне в свиные кишки палкой тыкал. Дерьмо полное, если честно.              Он наконец отвернулся, полез в машину и вдруг достал оттуда блокнот с карандашиком, начал что-то там черкать, искоса поглядывая на труп. Лар заглянула через его плечо, желая посмотреть, что же такое вдруг понадобилось записать Скаллу, и была вознаграждена фразочками: «его голова раскрылась подобно чудовищному цветку, и изнанка ее оказалась ярко алой, дрожащей и истекающей грязными каплями того, что раньше и делало его человеком…», «кровь пачкала темно-серый костюм, а окрашенная кровью трава липла к залитому кровью лицу», «тело лежало лицом вниз. В затылке виднелось небольшое отверстие, крохотное, но смертельное. Под головой натекла теперь уже густая и тёмная лужа».              Лар покосилась на Скалла.              Хорошо, возможно, погасить тот свет жизнелюбия было несколько сложнее, чем ей казалось.       

***

             Вайпер, 30 сентября 197х              Она обнаружила Скалла, раскинувшегося на диване в самой нелепо-драматичной позе, которую он только был способен принять. Одну руку Скалл закинул на спинку, вторую свесил с края, и тонкие пальцы доставали до пушистого бежевого ковра. Одна нога была согнута, вторая расположилась на подлокотнике — и не было бы в этой позе ничего особенного, если не картинно усталое, страдальческое выражение лица.              — Моу, что случилось? — спросила она больше из вежливости, потому как настроение Скалла ее особо не интересовало. Тот в ответ очень страдальчески застонал.              — Мне сегодня рукопись должна прийти, — произнес он вяло, продолжая все так же драматично глядеть в потолок, — ненавижу.              Вайпер покосилась на него со скептицизмом во взгляде. Насколько она успела понять, Облако ненавидело кучу вещей, начиная от пеночки на молоке и заканчивая собственным редактором. Впрочем, она не могла его осуждать — пленка на молоке и правда была величайшим изобретением сатаны.              — Когда твой роман одобрят, я хочу пять процентов с роялти, — заявила она вместо этого, сев в кресло напротив. Умирающее от тоски Облако тут же быстренько воскресло. Скалл встрепенулся, приподнялся на локтях, шокировано уставившись на нее.              — Что? Нет! — возмущенно воскликнул он. — С чего Скалл-сама должен отдавать тебе свои кровные?              Вайпер запрокинула голову, глядя на Скалла самым высокомерным взглядом, который только могла изобразить, — не то чтоб он видел ее взгляд за капюшоном, конечно, но чувствовать свое интеллектуальное превосходство ей это не мешало.              — Как это за что? — спросила она с довольной улыбкой. — За использование моих идей в своем тексте. Или ты хочешь попасть в суд за плагиат?              Скалл нахмурился — он пронзительным взглядом смотрел на нее, словно желая, чтоб она устыдилась и забрала слова назад. Вайпер, к его сожалению, стыдиться не собиралась.              — Семпай, ты мне сама их рассказала, — произнес он, — и все имена изменены, так что я не понимаю твоих претензий.              Вайпер хмыкнула. Неужели он думал, что смог бы отвертеться от нее так просто?              — Я не давала официального согласия, — произнесла она, — никаких письменных разрешений. Удачи доказать в суде, что я тебе позволила их использовать.              Скалл фыркнул, нисколечко не впечатлённый, — он поджал губы, глядя на нее раздраженным взглядом, но злости в нем особо не чувствовалось.              — Удачи доказать в суде, что это твои идеи, семпай, — произнес он несколько насмешливо, — все имена и события выдуманы, все совпадения случайны. Неужели ты думаешь, что меня так просто взять?              Вайпер удовлетворенно хмыкнула — она ценила людей, готовых защищать свой гонорар. Но неужели Скалл думал, что она ничуточки не подготовилась?              — Кто сказал, что я собралась подавать на плагиат? — спросила она весело. — Нет уж, я знаю, что в твоем тексте есть парочка вещей, которые попадают под «коммерческую тайну», дорогой мой. Или ты думаешь, что все вещи, что я тебе рассказывала, были просто взяты из головы? Нет, это бизнес, придурок.              Скалл напрягся, словно гончая, уставился на нее гораздо более жестким, даже несколько жестоким взглядом — он явно не собирался сдаваться так просто.              — Это добросовестное использование, — произнес он быстро, — оно способствует развитию полезных искусств.              Вайпер приподняла брови — опять же, не то чтоб кто-то это видел, — и уже собиралась сказать, что добросовестное использование в первую очередь должно носить некоммерческий характер, а еще оно в основе своей относится к другим творческим произведениям. Но она не успела. Раздался звонок в дверь.              Скалл напрягся еще больше, хотя казалось, куда уж, встал и медленными, настороженными пружинистыми шагами вышел из гостиной. Вайпер слышала, как он разговаривает, как нервно звучит его голос, — судя по всему, прибыл почтальон. Вернулся к ней Скалл уже с небольшой коробкой, поставил ее на столик, долго смотрел. Она не выдержала.              — Ты ведь знаешь, что она сама по себе не откроется? — раздраженно спросила Вайпер, сама почему-то начиная ощущать нервное напряжение. Скалл быстро взглянул на нее, но промолчал, лишь снова перевел взгляд на чертову коробку. Она могла видеть, как на его лбу выступил пот, как грудь его вздымается от частого нервного дыхания — и наконец Облако протянуло руки и одним резким движением разорвало картон.              Листы полетели в разные стороны — и Вайпер могла видеть, насколько сильно они исчерканы красной ручкой, она даже успела заметить фразу, написанную будничным невпечатленным почерком.              «Переписать последний абзац».              Скалл застонал — глухой отчаянный звук вырвался из его груди, когда он начал, ползая по ковру, собирать разбросанные бумаги обратно в стопку. Кажется, он даже бормотал что-то в духе: «Что, блять, не так с написанием слова ‘Семья’ с большой буквы, чем тебе это не понравилось?» Она не удержалась, жалостливо спросила.              — Что, все так плохо?              Скалл смотрел на нее чуть ли не с мученическим выражением лица.              — Семпай, я тебе готов пятьдесят процентов отдать, — произнес он пораженческим тоном, — если ты рукопись за меня перебьешь. Ненавижу набело переписывать.              Вайпер взглянула на как минимум четырехсотстраничную стопку, содрогнулась и вместо ответа вежливо растворилась в воздухе. Знаете, те жалкие тысячи баксов того не стоили.              Она еще дорожила своими запястьями.       

***

             Колонелло, 20 октября 197х года              Честно сказать, Колонелло все никак не мог взять в толк, почему все Сильнейшие так носились с этим фиолетовым придурком. Скалл, на его скромный взгляд, был, в сущности, бесполезен — стрелять и убивать он не мог, так как был простым штатским, в технике практически не разбирался, а машину водить могли в принципе все из них, так что тут тоже Облако не демонстрировало ничего особенного.              И ладно, он мог понять Донну, что, судя по всему, просто засмотрелась на свободный элемент, но почему остальные? Что нашла в нем Лар, его прекрасная, замечательная, суровая и строгая наставница, вдруг так терпеливо сносящая все вопли гражданского? Или Реборн, убийца, почему позволял отвлекать себя глупыми вопросами? Почему они все так тщательно следили за тем, чтоб Скалл не пострадал?              Колонелло, как ни пытался, не понимал, что же случилось с теми, кого называли Сильнейшими, что они вдруг терпят рядом с собой яркого шумного идиота. Не то чтоб он имел что-то против Скалла, нет, — просто, на его взгляд, Облако вписывалось в мир мафии примерно так же хорошо, как слон в кордебалет, выделяясь и нарядом, и поведением, и привычками. Да даже он подходил на место сильнейшего больше, чем этот… Этот гражданский.              Он знал, что Скалл был писателем, — разумеется, он знал, не заметить безумный, возбужденный блеск творчества в глазах и то, как Скалл нервно бегал по особняку с набросками рукописей, было весьма сложно. Но неужели только из-за его навыков письма ему позволялось быть рядом? Мало того, что рядом, — Облако было любимчиком группы, хоть он сам, кажется, этого даже не замечал. Колонелло даже спрашивал у Лар, но она просто пожимала плечами и даже пару раз грозила ему кулаком, если он вдруг попытается сделать что-то с их «Карманным летописцем». Она так и называла Скалла — «Карманный летописец». Если честно, все Сильнейшие его так называли, за глаза, разумеется. Колонелло сомневался, что Скалл об этом знал.              Возможно, если бы он был здесь не на птичьих правах, он бы попытался возмутиться — но Колонелло был гостем, он не имел права голоса. В отличие от Скалла. И его это бесило. Неужели тот факт, что Шестерка умел стучать тонкими пальцами по клавиатуре пишущей машинки, делал его таким уж важным?              Тем более когда он допускал такие глупейшие ошибки. Колонелло стоял, глядя на лист рукописи, которую обронил Скалл, затем задумчиво подсчитал в уме нужное количество патронов, и хмыкнул.              Скалл, вошедший в комнату, нахмурился.              — Эй, семпай! — возмущенно крикнул он, выдирая лист из пальцев Колонелло. — Ты зачем смотришь?              — У тебя тут ошибка, кора! — радостно заявил Колонелло, ощущая себя немного мелочным. Скалл напрягся.              — Что?! Где? — воскликнул он, внимательно изучая пристальным взглядом сначала бумагу, затем и самого Колонелло. — Тут нет никаких ошибок!              — Да ладно, кора, — произнес тот, довольно улыбаясь, — а че ж у тебя М40 шесть раз стреляет? У нее магазин на пять патронов всего лишь.              Скалл нахмурился еще сильнее, пробежал глазами по тексту — и вдруг застонал, так отчаянно жалобно, что Колонелло даже перестал улыбаться, изумленно уставившись на Облако.              — Правда, что ли? — спросил Скалл жалобно. — Семпай, скажи, что ты шутишь.              Колонелло только пожал плечами, не способный никак помочь его горю. Честно, иногда он бы тоже хотел, чтоб в М40 было шесть патронов, но воля конструкторов была неумолима.              — А никак его модифицировать нельзя? — продолжил Скалл, явно не желая оставлять надежды. — Ну, типа чтоб шесть раз стрелять. Скаллу-саме так влом сцену переписывать, может, как-то получится этого избежать?              Колонелло хмыкнул, поражаясь наивности стоящего перед ним создания. Создание перед ним тупо хлопало накрашенными фиолетовыми глазюками, смотря на него, как на последнюю свою надежду.              — Ты вообще хоть раз снайперку в руках держал, кора? — спросил он насмешливо, уже предчувствуя ответ. Скалл грустно помотал головой, отчего растрепанные пряди начали лезть ему в глаза.              — Неа, — грустно произнес он. — У Лар-семпай были только дробовик и пистолеты… И у Реборна-семпая тоже. Они чуть не подрались тогда, выясняя, какой револьвер лучше.              Колонелло улыбнулся — он узнавал свою драгоценную потрясающую Лар, и он был четко уверен, что она в споре победила, — иначе бы тот самый револьвер запихали Реборну в жопу. Хотя если судить по тому, каким Солнце иногда был раздражительным…              Скалл продолжал печально смотреть на него. Колонелло вздохнул — выносить такой просящий взгляд, он, конечно, мог, но было у него величайшее подозрение, что Облако так просто не отвяжется.              — Ну, пошли, я тебе ее покажу, кора, — произнес он, направившись в сторону своей комнаты. Скалл разулыбался и очень радостно засеменил вслед, — если сломаешь, пристрелю.              Облако надуло щеки, видимо, чтоб казаться более значимым, и очень, очень решительно закивало.              В спальне Колонелло извлек из-под кровати футляр со снайперкой, открыл и Скалл тут же поспешил сунуть туда свой любопытствующий нос — разумеется, она была в разобранном виде, а потому Колонелло позволил Облаку подержаться и за снайперский прицел, и за магазин. Последний Облако обнюхало, наморщив нос от запаха оружейной смазки, и вроде бы собиралось даже облизать, но Колонелло не дал, быстро выдернув магазин из чужих пальцев. Затем они вместе собрали ее — собирал в основном Колонелло, показывая, что и куда крепится, а Скалл смотрел на винтовку большими заинтересованными глазами, потом снова попросил подержать.              — Ох, — крякнул он, когда Колонелло осторожно передал ему драгоценную детку, — а эта штука тяжелая!              — Шесть с половиной кило, — горделиво произнес Колонелло, всегда бывший любителем пушек побольше, — а на что ты рассчитывал? Ты вообще ее ствол видел? Он толстоствольный, из нержавейки. Скажи ж красавица, кора?              Скалл согласно кивнул, со всей торжественностью, на какую был способен, вернул Колонелло его красавицу-винтовку.              — Ниче себе у меня Рен сильный, раз такую херню таскает, — проговорил он то ли уважительно, то ли несколько завистливо, — у него руки, наверное, накачаны, что пиздец.              Скалл перевел взгляд, начиная внимательно изучать его предплечья. Колонелло, поняв чужой интерес, демонстративно согнул руку, показывая собственные бицепсы. Конечно, от простого таскания снайперок такие мощные мускулы, как у него не заработать, он всяко больше тренировался — но похвастаться все равно хотелось.              — Это даже не самая тяжелая пушка у меня, — произнес он горделиво, — хочешь, я тебе противотанковое ружье покажу, кора?              Глаза Облака очень радостно засияли. И Колонелло начал показывать — сначала противотанковое ружье, потом штурмовую винтовку, затем еще одну снайперку, гранатомет — они перебрали чуть ли не половину его арсенала. Могли бы и больше на самом деле, но Скалл уж очень любопытствовал, тыкая пальчиком во все подряд и спрашивая, как эта штука называется и как работает. И Колонелло отвечал, распаляясь все больше, и вскоре увлекся настолько, что даже не сразу заметил Лар, что стояла, прислонившись к стене, и смотрела, как они возятся на полу.              Привлек его внимание кашель. Он вздрогнул, чудом не выронив патрон из рук, развернулся, вывернув шею.              — О, а я смотрю, вы подружились, — меланхолично произнесла Лар, и в ее хриплом глубоком голосе Колонелло услышал некоторую насмешку. Он судорожно вскочил на ноги, — и тут же чуть не упал, потому как колени его успели затечь. Но он все равно отдал честь, преданно глядя на свою бывшую наставницу.              — Вольно, солдат, — скомандовала она, махнув рукой, и Колонелло немного расслабился, — ну, так чем вы тут занимаетесь? Мы вас уже потеряли, вы к ужину все не выходите и не выходите.              — Мне семпай свою винтовку показывает! — похвастался Скалл, тоже поднимаясь с пола. — Как она работает, что куда вставлять!              Лар пристально посмотрела Колонелло в лицо, потом вдруг опустила глаза вниз, на их бедра. Колонелло подавил желание сжать колени.              — О, я вижу, — произнесла она все тем же не впечатлённым тоном, — и как, разобрались? Смазку, надеюсь, не забыли? Удовольствие он тебе сумел доставить?              Скалл закивал, очень явно не понимая подтекста.              — Да, все обалденно было! — произнес он восторженно, и Колонелло видел, как Лар снова довольно усмехнулась. Ему пришлось использовать пламя Дождя, чтоб не покраснеть от стыда, — Скалл тогда сейчас рукопись отнесет и спустится, хорошо?              Лар кивнула — но Облаку вряд ли было нужно ее разрешение, судя по тому, как он целеустремленно потопал в свою комнату, радостно прижимая рукопись к груди и не смотря более ни на кого из них. Колонелло просто продолжил глядеть ему в след, не зная, что же сказать.              — Ну что, — произнесла Лар наконец, и Колонелло, переведший на нее глаза, увидел, как широкая насмешливая ухмылка растянулась на ее лице, — добро пожаловать в клуб, солдат.              Ему больше не могло помочь никакое пламя Дождя — Колонелло отчаянно, ощущая желание заплакать, покраснел.       

***

             Скалл, 4 октября 200х года              — Ну… — наконец произнес он, не зная, как еще подвести итог, — это было… Что-то.              Аркобалено — все, даже Верде, что до того сидел, уткнувшись носом в его волосы, издали согласные, несколько невнятные звуки. Скалл мог видеть, как его семпаи недоуменно таращились в экран телевизора, — и он мог их понять, потому как сам так же шокировано таращился в ящик.              — И вот на экранизацию… Этого я продал свои права, — продолжил он свою мысль, желая подвести хоть какие-то итоги увиденного ими ужаса. — Зачем? Ощущение, что им просто нужно было громкое название на постер прилепить, чтоб внимание привлечь.              — Ну, разумеется, — возмущенно рыкнула Лар, — а иначе на эту хуйню никто бы вы вообще в кинотеатры не пошел! Почему мою героиню сделали мужиком, а, вы, уроды?!              И она раздраженно швырнула в экран подушку. Повезло, что большой, пузатый телевизор стоял не на хлипенькой подставке, а на специальном сделанном под него столе — иначе бы он рухнул на пол и разбился, потому как силу его семпай приложила вовсе не маленькую.              — Познакомить бы их с пушкой моей, кора, — раздраженно цыкнул Колонелло, — чтоб они запомнили, как с оружием обращаться, а не размахивать дулом, как флагштоком!              Верде начал задумчиво перебирать его волосы, и Скалл тут же поплыл, ощущая, что желание злиться у него пропадает, — семпай перестал смотреть фильм примерно на середине, усадив вместо этого его себе на колени и начав играться со Скалловыми пальцами, и был, наверное, прав, потому как тратить нервы на такое убожество совершенно не хотелось. Но это Скаллу — его семпаи все еще не успокоились.              — Да ладно вам, пушки, мужчины, — проговорил Реборн, презрительно смотря в экран, явно возмущенный до глубины своей души, — вы мне лучше ответьте, почему Ренато голубоглазый блондин, а? Вы что, идиоты, книгу не читали? — он поднялся, подошел к книжному шкафу, доставая «Пистолет и рай», открыл на нужной странице, расположение которой Реборн, видимо, знал наизусть, и начал торжественно декламировать: — «Его волосы, темные, как самые глубины земли, куда не проникал ни единый лучик Солнца, напоминали ожившую бархатистую тьму, а глаза, бездонно-черные, словно два дула, безразлично смотрели на мир, словно их хозяин решал, должен ли он разрушиться, или все же их реальность достойна спасения». Вот где это, а?!              Скалл смотрел, как он осторожно, любовно погладив роман по обложке, вернул его на законное место и принял очень драматичную позу. Да, семпай действительно страдал.              — Зато Диего оставили, — пробурчал он, желая хоть как-то поддержать общую злость, — ну и зачем? И нужно было тратить на него хронометраж? У них и так цель уложить четырехсотстраничный том в час с небольшим.              Аркобалено вдруг напряглись — они повернули к Скаллу головы, и он оказался окружен пронзительными взглядами.              — Я думаю, — произнес Фонг осторожно и вежливо, но Скалл мог видеть, как сияют пламенем его глаза, — что Диего хороший герой, так что он вполне заслужил свое место.              — Моу, он вообще лучшая часть фильма, — вроде бы как безразлично произнесла Вайпер, — будешь возмущаться, обанкрочу.              Скалл вздохнул, откинулся, упершись Верде в грудь. Он никогда не понимал любовь его семпаев к данному персонажу. Изначально Диего был проходным героем, шумным, громким, раздражающим придурком, и вся его самоцель заключалась в том, чтоб как можно трагичнее сдохнуть, дабы показать, что мафия — это не райский курорт. Но семпаи внезапно взбунтовались.              Они твердили, что Диего — замечательный персонаж, что он обязательно должен выжить и получить счастливый конец, и Скалл просто в какой-то момент сдался под их напором, Диего появлялся еще пару раз, и он планировал просто увести его на задний план, где-то за кадром рассказав его судьбу, но Аркобалено так живо интересовались жизнью этого туповатого гражданского придурка, что Скалл был вынужден дать ему сюжетную линию, которая растянулась аж на целых два тома. Он не любил Диего — но его семпаи так радовались, когда тот получил свое «долго и счастливо», что он просто смирился.              И был абсолютно уверен, что его вырежут из фильма, потому как никому, как он знал, Диего не нравился. Но нет, вот он появился, путаясь под ногами главных героев и мешая им существовать, вынуждая раз за разом спасать себя, — он сделал и без того плохой фильм еще ужаснее, на его скромный взгляд.              Но его семпаи были счастливы, они обсуждали, как хорошо сыграл актер, как все же мило закончилась история Диего, и Скалл просто смирился.              Некоторые вещи в его семпаях, видимо, он никогда не сможет понять.