песчаный лог, усыпанный звёздными осколками, смертями и сточенными зубами

вспарывая швы своего рта, помни, что, возможно, говоришь с ничем.

но рот уже порван, идиот.

клонясь над месяцем, врезаясь в полумесяцы

он безупречно молчит и невероятно красиво слушает. у феликса насморк, а горло, как корж торта: пропитано, до липкого ликвора или сахарного сиропа; возможно даже выжать, но прежде нужно свернуть. свернуть тонкую-тонкую шею, чем-то напоминающую (по цвету и сладости) марципан. это жестоко. но ничуть не жаль. мёртвый лебедь изящен. он покойно спит, спокойно рвёт бумагу. феликс изредка расходится швами, раскусывая острыми зубами леску немоты. солнце его сопровождает и даже чуточку любит, любит так же сильно, как феликс разбивать коленки, разъезжая на велосипеде со спицами-струнами, забитыми древними наклейками и даже переводными татуировками, которые кое-как орава (скорее свора – они дикие) детишек умудрилась перевести на металл своими кисельными слюнями. да, джисон способен на многое. феликс слабовато улыбается, шуршит листами, выискивая нужную страницу, а после корябает красивые, кривые слова. добрый закат ласкает предсердия кровью, и феликс теплеет. он может быть снежным в области диафрагмы. там особенно стынет. он дышит, взмахивая крыльями рёбер. это заметно. это жутко. это красиво только странностью. но хёнджин говорит, что это богоподобно. хотя он редко говорит: в основном изумительно молчит и слушает молчание. воздуха им не хватает на две трети. фантомная ласка в окрестностях живота от тонких пальцев рук, закидывает клинки, что вопиюще и резко врезаются в желудок феликса. а у хёнджина от прикосновений редеет небесвод, и краснеют, от милости взбудораженного феликса, щёки. шея цела. артерии не вязаны в ублюдский свитер. всё хорошо. феликс небрежно цепляется за хвана оскалом и тает, вздыхает, мерцает. ветер их шугает. а небо виснет ниже и ниже. спицы колёс впиваются во время и воздух, ёнбок несётся домой, а его обвивает хёнджин – полупрозрачный липнет щекой к затылку, сжимает талию и согревает мягко-мягко. словно в дыму, но отчётливо помнится: всё те же битые всмятку коленки, прокусаны губы и язык; стынет чай, феликс пересчитывает единицы бесконечности. лампа трещит колыбельную. спасения достойно незнание, ведь его знание – страх. сутулое небо таращится полубоком-полумесяцем. хёнджин вычитает единицы из бесконечности. бесшумно сбрасывая на пол одежду, хван покрылся лунным блеском. глаза-лунки. в животе скрючивается холодное и мертвое-мертвое. его будто не существует. и знание: страх ползёт за радужку. феликс забивает кошмарами рот, сглатывает в надежде на крепкий и сладкий сон. его обнимает тень. спиралью закручивается страх. антициклоны бороздят глотку. одеяло согревает костлявую спину феликса совсем чуть-чуть. тревожно. спать невозможно. дышать получается ртом всего на одну треть. нервозно сглатывая слёзы, в дёсна всё бились кошмары. сон впился незаметно, на рассвете. злым утром тысяча девятьсот девяносто седьмого года птицы застревали в шести сплетениях веток. у феликса за завтраком на тарелке и в грудной клетке вьётся цветочно-острый раскол, который спешно забивается пресным цементом: зубной порошок, хлеб и вода, – у ёнбока нет времени и горло болит, а шея еле-еле держится. хёнджин сидел напротив и снова молчал, но швы расходились. он руками переломал кости феликсова спокойствия. внутри которого сидит чудо. он ловит вспышку странности: звёздопад с потолка, который хван перемалывает в космическую пудру и ест с молоком. ёнбок очень и очень часто ловит вспышки своими испуганными глазами, сверкающими одним единственным желанием: чтобы всё это превратилось в реальность. чтобы хёнджин был реален. чтобы звёзды падали с потолка в две ладони, стирались друг об друга в порошок, прожигая пол и кожу искрами. или, чтобы всё кончилось. (но хёнджин впечатался навсегда) он улыбается, будто в психозе, сводит взгляд на излюбленный солнечный свет и снова бежит на улицу. там хёнджин добрее, там свет не позволяет ужасу ткать по бледной коже мурашки; там есть острые камни и переломанные позвонки, торчащие кости крыльев; богоподобные силуэты, сияющие на периферии чем-то лунным. там страх ночи и страх осознания. ёнбок дышит тихо-тихо, сглатывая клинки, осматривает покарябанный склон. и думать не приходится совсем. спицы гнутся, песок заносит по горло. феликс обнимает хёнджина со спины, горячо дышит в затылок. за поворотом – мечта, – поворот резкий, болезненный. и хёнджин сворачивает, припоминания внутренний истошный крик ли. изнутри он съеден, снаружи – расходится швами. порванная улыбка. в области диафрагмы метель – кровь стынет. у феликса свёрнута шея вбок, а склон сточен колёсами. хёнджин показался раздирающим внутри тело. за шести сплетениями колючих веток, где застревали птицы, на коже феликса остаются красные вмятины спиралей, и вздымается синяя, благородная луна.