Tasukete

Эй, мой мальчик, ты не мог бы погромче?

Дьявол сказал, что муки твои ему еле слышны.

      Чего желает зверь, прикинувшийся человеком?       Чего желает человек, заточённый в оболочку зверя?       То, чего он хочет.       Это не гордость, и не зависть. Даже не почтение к нему.       Он отнюдь не хочет, чтоб его боготворили. И вовсе не желает, чтобы страшились.       То, чего он хочет. Это лишь одно.       Спасение.       Что для него спасение?       Это простая, мирная жизнь, не ведающая, что такое траурное одеянье? Или всё такая же мирная смерть – тайное желание, в котором стыдно признаться, даже самому себе; то заветное успокоение, которое позволит забыть все мирские горести, как чудодейственный наркотик?       Уж точно не второе.       Тот, кому неведомо слово «сдаться», не может так просто умереть.       Если понадобится, он восстанет из пепла. Если понадобится, он будет вечно терпеть.       Ты будешь вечно терпеть.       Ты – тот, кто зверь, и одновременно с ним человек. В первую очередь, лишь человек.       Ты, не переставая, отдаёшь себе приказы. И не допускаешь поблажек.       Такой неидеальный, но до чёртиков упорный. Хрупкие нервы – ничто, по сравнению с закованным в стальную броню сердцем и бурлящей в жилах кровью, что согревает напряжённые мышцы.       Ты – тот, кого кличут несдержанным, – на деле целиком состоишь из контроля.       Твои.       Глаза, что за всю жизнь не проронили ни слезинки. Хотя рыдать хотелось не счесть сколько раз.       Твои.       Челюсти, что вечно стиснуты; зубы, скрипящие друг о друга, почти до треска. Хотя раскрыть рот во всю ширь и закричать хотелось не счесть сколько раз.       Твои.       Кулаки, что постоянно сжаты, почти до вгрызающихся в плоть ногтей. Хотя пустить их в ход и сломать пару-другую чужих костей хотелось не счесть сколько раз.       Твоё.       Сердце, которому с каждой новой трагедией остаётся лишь сильнее закаляться; лишь становиться твёрже. Хотя размякнуть ему хотелось не счесть сколько раз.       Твой.       Голос, которому никогда не позволят произнести жалобы вслух. Хотя проклясть весь мир и разразиться надрывным воплем хотелось не счесть сколько раз.       Твой разум помнит. Твоя душа не забудет.       Всех тех, кто оставил на сердце теплящийся след.       Ты живёшь, приказывая самому себе.       Не потому что так хочешь. А потому что считаешь, что обязан.       Обязан отплатить.       И именно поэтому, вопреки всему, ты продолжишь твердить. Не столько окружающим, сколько себе самому. Что выживает сильнейший, а слабость – смерти подобна.       Продолжишь обрывать себя на полуслове:       Страшно…       Молчи!       Больно…       Терпи!       Одиноко…       Смирись!       Невыносимо…       Борись!       Что ты видишь? Глядя на этот город с вершины самой высокой из протянувшихся под небом крыш.       Что ты чувствуешь? Когда вес едва ли не полностью покидает твоё тело, и ты становишься пером.       Кто я?       Этим вопросом ты вечно задавался.       Кто я?       Юная овечка, которую чуть не сожрали волки.       Ягнёнок, превратившийся в свирепого льва, который теперь сам поглощает всё.       Кто я?       Неужели, жуткий? Как не поддающийся объяснению природный феномен.       Неужели, неисправный? Как искорёженная программа, давшая сбой.       Кто я?       Тёмный ангел, заточённый в кровавую клетку. Не способный подобрать к ней ключ.       Кто я?       Тот, кого никто не понял. И, вероятно, вовеки не поймёт.       Никто ничего не знает. Никто ничего не поймёт.       Ты закрылся.       Встречаясь с оппонентами взглядом, лишь надменно ухмыляешься. Стойкая уверенность блестит в медно-карих глазах.       В ответ на любую колкую реплику, лишь отмахиваешься. Или испепеляешь одним только жаром тех самых непоколебимых глаз.       И ведь…       Никто не заподозрит.       Насколько неприглядная на вид твоя душа. Изуродованная и покрытая ранами, которые безжалостно вырезали по живому.       Никто вовек не догадается.       Что нутро твоё кровоточит.       Никто вовеки не прознает.       Что где-то там, внутри, ты уже совершенно пуст.       Никто ничего не знает. Никто ничего не поймёт.       Ты закрылся.       И ключ так и не был найден.       Что могут знать твои оппоненты? Твои противники, которым ты невесть чем не угодил или когда-то перешёл дорогу.       Плевать на них. Они не знают ничего.       Лишь поражаются, захлёбываясь от негодованья. Лишь вопрошают, прокручивая в голове:       Не могу. Не могу понять.       Как ты до сих пор ещё дышишь?       Не могу. Не могу услышать.       Как рвётся твоё сердце по швам.       Они и не поймут. Они и не услышат.       Ты не позволишь им.       Плевать на них. Они не знают ничего.       Тебя никто не остановит. Ведь ураган в обличье человека не ведает преград.       Как бы тебя не давило, и не било об землю.       Как бы не топтало, или едва не убивало.       Ты всё равно поднимешься, всё равно встанешь на ноги, даже если те готовы надломиться. Расправишь плечи и гордо вскинешь голову.       Оскалишься в улыбке, невзирая на льющуюся через губы кровь. И на всю громкость провозгласишь, голосом, пропитанным не по-детски грозной хрипотцой:       – Я никогда не сдамся!       И всё же…       Есть один момент. Одно проклятье.       И имя ему.       Порча.       Единственный момент, когда воин становится хрупким. Единственный момент, когда его словно видно насквозь.       Когда.       Он теряет себя. Теряет свой голос.       Когда.       Встают волосы дыбом, а глаза хотят выпрыгнуть из орбит.       Когда.       Нервы натянуты, а кости трещат.       Когда.       Уродливые алые узоры точат тело, подобно плотоядным червям.       Когда.       Лопаются связки, разрывается горло.       Когда.       Каждая кожная пора сочится кровью.       Когда.       Давишься, глотая боль, которая стала почти осязаемой.       Когда.       Вместо тебя кричит кто-то другой.       Тогда.       Раздаётся вопль, который другим слышится как нечеловеческий. Пришедший из самых глубин ада.       Тогда.       Гремит звериный рёв, от которого стёкла и стены дрожат. Покрываясь острыми трещинами.       Тогда.       Слышится визг, от которого больно сжимается сердце. Хочется зажать уши, но нельзя.       Тогда.       Становится ясно. Наконец.       Что с твоих побледневших губ беспомощно слетает звук, который на самом деле никто не услышит. Этот звук – одно единственное слово, которое ты никогда и никому в лицо не произнесёшь. То слово, о котором лишь мечтаешь втайне, но грубо подавляешь каждый раз:       – Спасите…       Ты человек, запомни это.       Ты не должен называться животным. Не должен зваться монстром.       Ты заслуживаешь спасения, а не собачьей смерти.

Эй, мой мальчик, ты не мог бы потише?

Дьявол сказал, что от криков твоих он оглох.