Шрамирование не любимого тела.

***

      Влад долгое время хотел вернуть свой настоящий облик, долго такой возможности не выподало, а когда появился шанс, появилась маленькая надежда на то, что вот-вот он снова сможет быть в своём теле и не скитаться битый век в чужой личине, судьба сыграла жестокую шутку. Он не был доволен тем, что его вернули в его молодое, совсем уж подростковое тело. Он не любил его, не любил и то, как выглядел в то время, не любил и сам промежуток этого времени.       Ну что поделать? Теперь ничего не изменить. Он в своём теле, как и хотел. Да, не совсем так, как представлялось, да, у него теперь вновь нет волшебных сил к перевоплощению. Ну и что? Всё ещё осталась хоть какая-то магия. И на том спасибо.       Так думалось и думается, да как-то не делается. В очередной раз, подходя к зеркалу, вновь замечает шрамы от ногтей: на плечах, на боках, боковой и задней сторонах шеи. В этом случае можно было и подумать, мол: откуда?       Только вот ответ напрашивается сразу. Морок уже знает, что эти шрамы он оставляет сам. Во сне. Был момент когда, он отчётливо осознавал себя, сон был тревожный. Любой шорох заставлял скачнуть, не до конца проснувшееся сознание, упасть глубже в недры и вынырнуть так, будто погрузился в холодную воду во время крещения.       Он чётко ощутил, как пальцы поползли дальше по телу, обвил себя, будто защищаясь, и резко согнув пальцы, ногтями прошёлся по бокам. Он моментально вышел из дрёмы и сонной дымки, и ощутил, как что-то ползёт по тем местам где он дёрнул ногтями. Кровь ползла, обволакивая горячими следами, после своего пробега. Стоило дёрнуться, кровь полилась сильнее.       Так было уже неоднократно, не первый и видимо не последний раз. Только начали добавляться следы и на самой спине. Плохо. Обрабатывать будет сложнее.       Неприятно, очень. Сама мысль, что об этом никто не знает, кроме него и рыжей — неприятна.       Неприятно и то, что об этом кто-то может узнать, вновь, кроме него и рыжей.       Двояко.       Двоякость, двуличность, эгоистичность и лицемерие — всё это по его части, всё это он.       Но это так неприятно, что двоякость мешает ему именно здесь, в этой ситуации.       Звон. Тишина. Минута, две. Стуки в дверь. Вновь тишина. Наконец, звук поворачивания ключа в замочной скважине.       На порог прошла рыжая. Встречать её не хотелось, накидывать что-то на не обработанные раны — тоже.       Идти за ней и не пришлось, сама зашла и нашла. Быстро глянула на представшую картину, да ушла на кухню. За аптечкой. Как обычно. Владу говорить и не надо, не впервой.       Следом за ней прошёл на кухню, уселся на табурет, ждёт.       «Обрабатывать — это необходимость» — слово в слово, каждый день одна и та же реплика.       После, она по какой-то уже запрограммированной установки, начинает проходить ваткой по всем ранам. Остаётся вторить её действиям, да шипеть иногда, на больно уж колючей ране.       — Вновь, всё в кровь. Так скоро и от тела ничего не останется, — редкий момент, когда она спокойна и не пылает своей огненной аурой показывая, что всё ей нипочём.       Ещё пару раз прошлась по ранкам ваточкой и убрала всё обратно в аптечку.       — Знаешь, я даже почитала про шрамы, как они образуются, про корочки крови. — покивала и обогрела серую комнату приятной мягкой улыбкой.              Она пододвинула второй табурет и села рядом с Владом, за его спиной. Разглядывала старые шрамы, рубцы. Видела, что там шрамы то, не только от ногтей, есть и другие. Есть и более толстые, гораздо глубже, в тех местах до куда руки не дотягиваются оставить шрам, уж точно не во сне. Не спрашивает. Продолжает смотреть, тыкает в старые, уже побелевшие, проходит большим пальцем, совсем нежно, по новым, ещё красным или чуть розовым. Шрамов было много, особенно любовно руки прошли по шрамам на плечах и шее, губами отмечая каждый новый, что заставляло поёрзать от щиплящих ощущений.       Обвила руками со спины, проводила пальцами по ключицам, прошлась по шрамам на них. Мурашки продолжали бегать по телу, а лёгкий ветерок из форточки, что должен был остужать голову, казалось, играл по правилам рыжей, только помогая ей.              Позволять кому-то касаться себя — это всегда было трудно, да как-то не мешало позволить сделать это, этой красивой дурочке, бестии, что с любовным очарованием увлекала за собой, заставляя забыть обо всём. Становилось спокойней, приятней и дрожащие руки, что сжимались в кулаках, оставляя на ладошках следы, разжались.

***