Тридцать секунд

      Танцы — это отстой какой-то, если ты кривоногий, как бык на льду, умудряющийся во время резких па сносить на своём пути всех и каждого, кто находится не в безопасной близости, а потом с невинной улыбкой и алыми, словно маковые поля, горящими щеками извиняться, выслушивать чужое недовольство по этому поводу под строгое «Не отвлекаемся — работаем!» хореографа.       На этом фоне Киму кажется, что кто-то вроде него для танцев не предназначен вовсе, что с такими навыками только в цирк идти работать — веселить толпу клоунским прикидом, заранее зная и решая для себя, что по жизни ни чем от него не отличаешься, ведь таким идиотом надо только умудриться быть и как-то плыть по жизни неповоротливым бревном, от которого проблем больше, чем пользы.       Натуральный клоун с отвратительным вкусом на друзей (явно дебилы какие-то, но на таких и тянет в основном), убить которых мало, если продолжат мастерски капать на забитые реальной жизнью мозги, играть на нервах, как на ранаде, которым хочется иногда от души приложить по темноволосой макушке.       Но всё же так жалко. И не только инструмент портить не хочется, за это папа руки оторвёт и сошлёт куда-нибудь на каникулы, но и Макао: на нём и так природа знатно отдохнула, и он, судя по всему, был с пометкой «Всё включено» — лакшери-жизнь с тусовкой на Мальдивах, куда позвали всех абсолютно, кроме Совести и Стыда. Живи они в этой голове хотя бы часик-другой, Киму страдать бы не пришлось от вопросов, что сыпятся изо блядского рта также, как из рога изобилия: громко, в самые уши и во время еды.       Отвратительный закон подлости. Мёрфи просто везунчик по сравнению с ним.       И от этого порой кажется, что держать в категории лучших друзей идиота-кузена самая фатальная ошибка, но Кимхан себя одёргивает каждый раз, проклиная ход тёмных мыслей. Потому что дорожит этим придурком всем сердцем, ощущая себя рядом с ним под надёжной защитой, сквозь которую никто никогда не пройдёт и в самое сердце не влепится — не пришлось бы страдать так агрессивно, молча злиться на себя за то, что сердце каждый раз трепещет при виде того, в кого влюбляться не особо хочется как-то, ведь знаешь: не по пути.       Порчэ Киттисават.       Два слова. Пятнадцать букв. А смысла и эмоций от одного лишь упоминания больше, чем от ежедневной прокрастинации и постоянной рефлексии о смысле этой жизни.       Нет, Порче глубже — в голове, воспроизводящей на повторе это прекрасное лицо, на котором улыбка ребяческая, вызывающая только щемящую нежность и внутренний писк до разрушающего стёкла ультразвука.       И в сердце, что из всех кандидатов, которыми только можно как-то заинтересоваться, всё же выбирает новенького, попавшего именно в группу к Киму, у которого глаз нервно поначалу дёргается от смущённого «Пи», удавки-плеера — безумно дорогого — на изящной, словно у лебедя, шее, от которого на доли секунды желание руку протянуть к тонким проводкам, служащим неплохим орудием убийства (раз плюнуть пережать сонную артерию и удерживать так долго, пока сопротивляющееся тело не прекратит подавать признаки жизни).       Однако больше раздражает изящность парня, кажущегося неуклюжим медвежонком. То, как прекрасно танцует под любую музыку или даже без неё, гнётся так, что невольно начинает ныть позвоночник и подкашиваться ноги, грозя уронить на колени перед этим «монстром», как Ким за глаза одногруппника нарекает, но не в слух лично, боясь рядом с ним даже дышать, чтобы не дай Будда заразился от него неуклюжестью и грубостью. Ведь Порчэ мальчик хороший, нецензурную брань, от которой уши вянут, не использует в речи, за что ему можно похлопать только и позавидовать — сам-то Ким как пулемёт строчит «иди на хуй» Макао, обещавшему сдать его в психиатричку напротив университета, если «королевская задница вроде тебя не прекратит загоняться и перекрашивать волосы в очередной раз, а-то ещё облысеешь».       Это ещё один повод загоняться и мысленно проклинать тот день, когда Судьба спихивает на его голову этого парня, от которого за километр несёт спелыми яблоками — любимыми фруктами Кима, и мятной жвачкой. Классика какая-то, которая себя не изживёт никогда, отчего просто лбом бьёшься и кричишь в подушку.       Если Порчэ мятная жвачка и яркая улыбка всем окружающим, включая бродячих кошечек и собачек, то Кимхан — это стойкий запах сигарет с ментолом, холод в глазах вместе с бессилием от собственной бесполезности и того, что в сердце происходить начинает, отзеркаливая и усиливая осадок от первой встречи, когда сталкивается с мальчишкой всё чаще и чаще, даже там, где это, кажется, вообще невозможно и попахивает не просто случайностью — целой закономерностью или тем самым уравнением с несколькими переменными.       В сердце, кажется, рождается музыка из сбивающегося ритма на постоянной основе, а разум и какой-либо здравый смысл, орущий дурниной на владельца, ненормальность которого на вершине апогея уже, на второй план отходят, позволяя ярким ощущениям трепетать в организме, испытывающем небывалую лёгкость и чувства полёта первых бабочек в животе, хотя до этого стойко кажется, что они все сдохли от табачного дыма, которым лёгкие портит сильнее обычного, вдыхая пары как не в себя, лишь бы отвлечься, а не проходить раз за разом стадии от агрессии до болезненного принятия.       Тридцать секунд на осознание.       Тридцать секунд на падение со скал в омут шоколадных глаз и химическую реакцию, именуемую чем-то на букву «Л».       Принять всё это, может, и кажется лёгким, словно помешать сахар в стакане с терпким чёрным чаем. Но на деле Ким старается не рассыпаться крошками по полу от крутящихся в голове вопросов: «Почему именно он? И почему именно я так вляпался?», задавая их себе бесконечно долго, уже заранее зная — бесполезно.       Но всё равно борется, старается выплыть из бьющихся о скалы волн непонимания и банального «что же делать и есть смысл вообще обрубать с корнями зародившиеся мгновенно чувства».       Чувства.       Порой они приходят так не вовремя, что аж накрывает с головой паника и подгорает внутри всё, что только можно и нельзя.       Однако это значит то, что ты живой и внутри, и снаружи, а не труп, как кажется большую часть жизни, переживающий только о том, как бы спрятаться в себе гораздо глубже, чтобы никто не понял истинную натуру, иначе будет в очередной раз больно и плохо, а открыться дико хочется, как на духу выложить каждое гложущее переживание и получить столь необходимую поддержку.       А не в спину нож и крушение осколков восприятия в который раз из-за парочки людей, которых Ким никогда не назовёт людьми, продолжая прятать глаза за косой чёлкой и длинными прядями тёмных волос и кутаться в мешковатую одежду, сквозь которую невозможно разглядеть синяки, полученные во время падений, в чём он переплюнет любого. То о шнурки кед или чьей-то подножки, то споткнётся на ровном месте — ничего необычного. Жалко так, и это чувство к себе только растёт вместе с тем-самым-чувством-которое-нельзя-называть к Порчэ, уже влившемуся в компанию одногруппников, в которую персона Кима не входит. Привычка держаться особняком от окружающих ещё живёт внутри вместе с хаосом и раздраем в душе и мыслях.       Раздраем полным, когда на одной из студенческих вечеринок в честь февральского праздника — Дня всех влюблённых (кто это вообще придумал?), — до этого находясь на другом конце усыпанной блёстками и разноцветными шариками в форме сердечек гостиной, Порчэ, судя по виду — весёлый от игристого, пенящегося в бумажном стакане, приземляется на диван рядом с Кимом, от неожиданности вздрогнувшим от ударившего по рецепторам запаха яблок и парфюма, отчего внутри всё воет и неистовствует, заставляя внутреннего зверя поджимать хвост и покорно опускать голову.       Ведь Порчэ невозможен в своём великолепии: с уложенными отросшими волосами, в которых сияют бусинки на паре самых длинных прядей, спускавшимися на сияющие искорками обрамлённые густыми ресницами глаза, и самой яркой улыбкой, которую только удаётся видеть на этом лице за всё время, что знакомы. Ким сглатывает вязкую слюну и не понимает сразу, как собственное лицо и шея покрываются алыми пятнами совсем не от духоты, как хочется казаться, а от накатившей волны смущения.       И это фиаско.       Рядом с одногруппником всегда получается таким образом и создаётся стойкое впечатление, что старший и опытный здесь Порчэ, а не он со своей безобразной, скривлённой обычно физиономией.       И от осознания ударяет молнией буквально: как ужаленный подрывается с нагретого дивана и скрывается на чужой кухне, умудрившись отпугнуть обменивающуюся слюнями влюблённую парочку старшекурсников, в которых с удивлением узнаёт старшего брата — Кинна и Порша, активно френдзонившего того, чьи руки свободно гуляют под толстовкой до мурашек и ошалелой улыбки.       И даже тут тишины не дождёшься.       Кивнув головой в качестве приветствия, считая себя физически больше не способным на что-то более вежливое, ожидая, пока пространство освободится и перестанет кружиться перед уставшими глазами, Ким позволяет себе с чистой совестью закурить. Или просто попытаться: собственная зажигалка валяется на журнальном столике у себя в квартире, а при себе только полупустая пачка, намекающая, что надо зайти и купить ещё одну вместе с энергетиком, иначе сессия убьёт его раньше, предварительно поимев во все щели.       Но всё же случается чудо. Оказывается, существует вместе с Кармой, видимо, наказывающей за грехи в прошлой жизни: перед глазами щёлкает серебристый прямоугольник с изображённым там драконом, принадлежавший Чэ, чья робкая, в какой-то мере нежная улыбка выбивает из колеи, отчего скручивает в приступе непрекращающегося кашля — от неожиданного появления этого парня дым попадает не в то горло буквально, заставляя задыхаться и хрипеть, пока по спине не начинают стучать ладони.       Хотя бы отпускает, пусть и на время, кажущееся ползущим со скоростью улитки, а образ Порче из-за слезящихся глаз вовсе не мираж, придуманный воспалённым больным сознанием. Действительно, он, только руку протяни и коснись мягкой бархатной кожи и убедись: не сон.       И этот «не сон» так хочется коснуться до боли в ладонях и жжения в прокуренных лёгких, что Ким просто не выдерживает и сдаётся. Вот так банально, на милость победителю, чьи глаза от любопытства загораются ещё сильнее, когда тянет руку и всё же касается, спустив заслон внутренних барьеров.        Сначала путается в мягкости волос, кажущихся жидким шёлком, струящимся сквозь пальцы, прочерчивает линию скул, на которых алые горячие пятна и кожа пылающая. И, наконец, обхватывает лицо ладонями, чтобы большими пальцами обеих рук пройтись по тёмным кругам под глазами, кажущихся даже больше самого лица Чэ, спуститься к губам, ощутимо дрожавшими от лёгких касаний подушечек пальцев.       Этот момент не хочется прерывать. Чувства переполняют и стремятся вырваться наружу, а воздух кажется наэлектризованной непроглядной топью, откуда нельзя выбраться. Чем больше сопротивляешься, тем быстрее и глубже тонешь в мутных водах, куда засасывает стремительно, как в водоворот искрящихся глаз одногруппника, на чьей коже вереница бегающих толпами мурашек. А осознание того, что это из-за простых касаний, заставляет каждую клеточку тела трепетать и желать большего. Дорваться до живительного источника и испить до дна, лишь бы продлить момент приятной, волнительной душу и тело близости.       Кима несёт всё дальше в водоворот, когда цепкие ладошки Чэ хватают за ворот рубашки и резко к себе тянут, а губы, не спрашивая разрешения, впиваются в его приоткрывшиеся (сигарета давно в мире ином — на полу, где ей и место) и с чувством зятягивают в долгий, дурманящий ядовитыми кольцами смога, поцелуй. И это просто бьёт по голове обухом и отключает, толкает в пропасть, и ничего не остаётся, кроме как обвить руками шею и прижаться как можно ближе к крепкому, наполненному силой телу, раствориться по капле в ощущениях юркого языка, вылизывающего его рот, как самую сладкую конфету.       Мир растворяется, смыкается до яркого плотного кольца, отрезая от остального пространства — неважного, далёкого, чужого, а здесь — рядом — своё, родное. Люди, места, события, даты — всё на второй план отходит, не оставляя ничего, кроме путающихся в волосах пальцев рук и разрывающихся сердец от бешеного адреналина в крови.       Тахикардия добивает, заставляет задыхаться от нехватки кислорода, но тут же заменяется иным ощущением. Ощущением правильности происходящего, словно так и должно быть.       Словно нормально целоваться с тем, в кого влюбляешься с первого взгляда (почти) — за тридцать секунд, кажущихся Вечностью, тонувшей в просыпанных песчинках бытия.       Словно так правильно оказаться прижатым к углу стола, врезавшись туда поясницей до потонувшего вскрика в сладости чужих уст, сминающих теперь губы с нежностью, словно извиняясь за несдержанность, а Ким готов простить Чэ буквально всё и расползтись по полу лужицей, если не перестанет пальчиками скользить по чувствительным лопаткам, забравшись шаловливой ладонью под тряпку, именуемую в народе футболкой, превратив буквально в таявшее от жары мороженое.       И это действительно правильно.       Тридцать секунд — время особое, говорившее, что за полминуты всё же можно упасть с головой в омут.       Их тридцать секунд давно прошли, но кого это всё волнует?       Потонув друг в друге, угодив в безмолвный трепет и крепкие неразрывные путы, привязавшие запястья друг к другу, можно не бояться быть отторгнутым: стрелы Купидона ошибаются редко, а счастье всепоглощающее в прекрасных глазах — самый лучший в мире антидепрессант.       И таким антидепрессантом можно стать друг для друга, если внимательно смотреть по сторонам. Кто знает, может, где-то рядом бродит личная таблетка спокойствия и счастья.