(Не)человечность

Ваня — подобие ангела, дитя бога. Серёжа — кто-то с низов, простолюдин. Сережа не помнил такого, чтобы пред ангелами склонялись на колени, но перед Ваней хочется натурально лечь и распластаться, отдаться полностью, забыться и утонуть в драгоценном Грандидьерите. Небо белое — почти как Ванины волосы, что от ветра хаотично развевались. На улице всё блеклое — как его душа. Безжизненная и полая, словно старая ваза. В этой вазе много цветов стояло: от красных благородных роз, до белых нарциссов — и все прекрасно смотрелись на кухонном столе. — Ты знал, что твои глаза такие красивые? — Ну да, в зеркале же вижу. — Ты такой чистый, капец просто, ну, в смысле глаза. — Они не всегда такими были, забавно вышло, когда родился, они серо-зелёными были, со временем более голубыми становились, а сейчас то, что есть. Чистый, нетронутый мальчик, выстиранные по сто раз простыни — и то бы ему проиграли. Мальчик с кристальным нутром, в котором смоль плавает, засматриваться на стенки заставляет, а потом безжалостно топит и затягивает на дно. Мальчик — покинутый пирамидальный айсберг — плавает, держится на воде всю жизнь и не тонет, только такие же одинокие корабли потапливает, тупые людишки корня айсберга не видят сквозь мутную воду. И остаются они ни с чем. Без эмоций, без будущего, без жизни. — Тебя только по глазам читать можно. — Ага, а в глазах пишется красным шрифтом «жо-па». — Блять, Вань, — парень рядом хохотом заходится, — пошли. Прямо как в первую встречу. Ваня сидел тогда на набережной, свесив ноги к воде, и сам начал диалог, сам предложил пойти погулять позже. От него так приятно пахло, сладким и каким-то родным. Серёже прямо-таки было предначертано встретить Ваню. Бессмертных был его судьбой. Так не карты и звёзды сказали, а его сердце. Ваня за турникетом стоял и одним взглядом провожал парня, а тёмноволосый стоял очень потеряно, уезжать не хотел. Но билетик на поезд куплен, уже с минуты на минуту тот подъедет. Расставаться не хотелось ужасно, будто Пешков не домой собирается на метро, а на плацкарте в город, за тысячи километров. Под землёй гул стоял и ветер в лицо задувал, неприятно вороша волосы, то пихая их в глаза, то откидывая назад, тем самым открывая вид на его лицо. У Вани лицо светлое — прямо-таки из мрамора выдолбленное. Глаза водянистые, в них океан плещется. Вагоны ветер разгоняли своим прибытием, челку белую поднимая и открывая вид на эти, будто нечеловечные, глаза, ну, слишком они были прекрасны. Бессмертных руками попытался поправить пряди, но все зря, новый поезд подъехал, и, кажется, это уже Серёжин. Вокруг звуки топающих и спешащих людей, явно не успевающих в свой вагон, мимолётные крики и диалоги подростков, голоса. Шум жизни — но между ними кто-то умер. Уши заложило, ничего не слышно. Не только по глазам Ваню читать можно, как оказалось, парень одними бесшумными губами проговаривал три слова. Переводчика не нужно было, чтобы разнежиться. Сережа над турникетом руку протягивает, чтобы Ваню взять, как в последний раз. Белоснежная ладонь ловит и жмёт немного, губы улыбаются одними краешками. Пешков быстро разворачивается и по ступеньками летит, чуть не сбивая пару девушек, идущих за руку. Он голову поворачивает за спину и напоследок ищет серый капюшон, накинутый на белые волосы. Бессмертных след простыл. Он словно там и не стоял никогда. Ни в дали, ни с Серёжиной стороны парня не видно. Губы поджимаются рефлекторно, и ноги сами останавливаются у нарисованной белой линии. Двери открываются, приходится ждать пока все выйдут, на часах время, которое уже ночью назвать можно. И Пешков садится на большое сиденье, заглядывая на незнакомых девушек, что его сторонятся и идут в другую сторону вагона. Прогулка была хорошей, вот только ощущалась после слишком одинокой. И последней.

***

Ты — черная надпись на белой вывеске. Ты — чайка над пляжем летающая в шторм. Ты — белым подкрашенные ресницы у девушки, с черными пушистыми волосами. Что-то инородное и странное. Что-то что было недавно чистым, но поскользнулось и опрокинулось в грязную лужу. «Вань ты такой странный. Расскажи мне ещё что-то, что знаешь. Я хочу знать всё, я хочу узнать тебя» «Нечего больше рассказывать, может, увидишь сам» Тёмные кудри, волнуясь, спадают на плечи, парень их в хвост завязать пытается, но резинки никак не находит. Тёмные глаза в упор на небесные смотрят, парень увидеть в них что-то хочет, не найдет никогда. Тёмным ногтем по пальцам ведёт, цепляясь за клочки живого, чтобы докопать до нутра. Оно вообще есть? Взгляд Серёжиных глаз пузырится, словно свежесваренная карамель. И Ваня в этой карамели, как сахар, плавится и растворяется. Стоит добавить немного крупной соли — произведение искусства, в кафе чизкейки подобным поливают. На вкус особенное, каждому своё, конечно, но такое Ваня бы языком слизал с Серёжи. Сережа бы весь мир перед Ваней склонил. Сережа бы свои глаза отдал, вместе с мозгом, лишь Ванечке лучше было. Ваня любил его голос — Пешков бы ему эти голосовые связки на ручках поднес. Сережа бы жизнь свою отдал за Ванечку Бессмертных. Правда ли Ваня бессмертный, как говорит его фамилия? — Ты на эльфа какого-то похож, — взгляд плывет в пространстве, по телу. — Ну и чем же? — неба не видно, оно с радужкой сливается. — Да всем как будто, ты какой-то слишком прекрасный для этого мира, боже я люблю тебя. — Я тоже тебя люблю, Серёж, ты только поэтому сравнил меня с мифичным существом? — явно знает, что нет, руку в теплую укладывает и ближе придвигается. — Нет, конечно, — поцелуй в губы приземляется и растворяется в воздухе. Они, как инь и ян. Чёрное и белое. Радостное и грустное. Горевшее и потухшее. Пустота и бесконечность. Сорняк в поле и орхидея Шэньчжэнь Нонгке. Как миллионер на придорожной заправке и должник, выбирающий подарок в Картье.

***

— Капец, ты прям волшебный, на ангела даже похож, — Сережа меж ног его стоит и руки сквозь маленькие светлые локоны проводит, глаза горят детским восхищением и любопытностью — Может и похож, не знаю, — Ваня на перилах сидит, возвышаясь на Пешковым и дыша ему куда-то в кудрявую макушку. По лицу не скажешь, что взрослый уже, да и по ногам, которыми болтал из стороны в сторону, тоже. — Вообще, ангелы разные бывают. Самые привычные всем ангелы обычно изображались в виде светловолосых юношей и девушек с крыльями, — это у них обозначение свободы духа, — и в белой льняной одежде с золотыми поясами. Такие ангелы чаще всего обитали на небесах. — Ваня рассказывал всё спокойно, но очень чётко, то ли заучил, то ли недавно читал. — Прикольно… — Серёжа с ноги на ногу переступает, устал стоять немного. — Ещё есть херувимы, они несколько другие, и, как написано в библии, являются самыми близкими к богу, и были его транспортом. Как-то один пророк, по имени Иезекииль, в своём видении описал херувимов, как человекоподобных существ с четырьмя крыльями, с четырьмя ногами, подобным бычьим которые блестели словно медь, четырьмя руками, четырьмя лицами: человека и льва с правой стороны, быка с орлом с левой. Возле каждого из них по колесу, кстати. Всё тело херувимов ещё покрыто глазами. Передвигались они летая, к слову. — Ага, прикольные штуки, если я не ошибаюсь, то там ещё какие-то были… — Ты прав, есть серафимы. Серафимы — ангелы, стоящие вокруг Бога. Основываясь на отрывке из Ветхого завета, Дионисий Ареопагит определяет серафимов, как первых среди ангельских чинов, и связывает их природу с пламенной, горящей любовью к свету и чистоте. Серафимы находятся в постоянном движении вокруг божественного и озаряют все вокруг жаром от своей быстроты и бесконечности полёта, способны возвышать и уподоблять себе низших существ, воспламеняя их сердца, а также очищать их. Образ этих существ световиден и обладает неприкрытостью, неугасимостью. — Офигеть, откуда ты всё это знаешь? Ты что, верующий? Ты не рассказывал об этом. — Ну, думаю, я верующий только на половину, не во всё слепо верю, а это для общего образования узнал. — Круто, я только об истории как-то читать садился, и тогда с телефоном в руках заснул, — Ваня хихикает сверху и по волосам гладит, — как понимаешь, ничего нового я не узнал.

***

Всё примерно прекрасно и идеально до взрыва. Пока копоть ещё не начала покрывать собой всё в пределах двухста метров. Пока ещё она не накрыла белую машину, пока она всё ещё идеальна. Всё что Сережа чувствует — стиральный порошок во рту. Поцелуй на вкус мыльный. Небо серое и жуткое — простым карандашом заштрихованное. У ребенка руки кривые, видимо. От Бессмертных пошлый шепот слышится, будто сквозь пелену чего-то нечеловечного. Серёжа моргает часто-часто, пытаясь осознаться. У Вани взгляд туманный у зрачка, но ближе к белоснежному белку аж светится голубизной. Его бледная кожа на фоне тёмного неба выглядела ещё более светлой. Кажется, будто Ваня парит. — В-вань… — узкие зрачки, мурашки по всему телу, дрожащий голос. У Вани волосы светятся. Пара роскошных перьев на пол приземляется. — Тебе просто кажется, Серёж.

звук затвора.

тик стрелок.

шаг назад.

отдаленные голоса.

белая вспышка.

Прости что оказался не тем.

Я пытался.

А ты узнал слишком много.

— Ты знал, что твои глаза такие красивые?