screaming at the sun you blow into

дракона запирают в старой клетке. трещину в земле засыпают трупами мятежников. боли шамаша это ничуть не умаляет, но смотреть, как рыдает город, ему определённо нравится. всё вокруг лежит в руинах: что-то они разнесли при последней схватке с кингу, что-то сожгли сами люди, но больше — больше всех, злее всех — уничтожена та часть города, откуда к ним пришли маги. энки ещё держит оборону академии одного из своих бесполезных сыновей, но шамаш знает — стоит этого высокомерного ублюдка прогнуть еще немного, и то единственное, что кучку мелких шавок защищает, падёт. он лично загонит псов и даст им полную свободу — пусть те, в ком течет его гнев, отпустят себя, и тогда каждая мелкая дрянь познает мужчину или его нож. единственное целое место — их комнаты. пыльные следы, которые он оставляет на полу, смотрятся смешно посреди оставшейся нетронутой роскоши. золото блестит всё также, даже принесенные утром служанками фрукты до сих пор свежи, но того, для кого всё это создавалось, больше нет. энлиль мёртв. он рассыпался серебряным песком у него на руках, и когда шамаш смотрит на свои ладони, то не может сдержать рвущихся наружу злых слёз. энлиль мёртв — и он ничего не сделал с этим. он падает на кровать и почти тут же вскакивает с неё. всё кажется жутко неверным. не должно её быть тут. это бессмысленно. энлиля нет — и на кой чёрт тогда ему эти подушки и покрывала? он воин. он может спать на голой земле. всего этого вокруг быть не должно — дворцы и замки, город, населенный жалкими букашками, воспетые сады. шамаш закрывает глаза и видит войну. видит окровавленные трупы, видит мёртвые глаза ещё живых солдат, слышит крики и молитвы. они тянутся к нему, пытаются прикоснуться к нему, достать сердца и вымолить милости — бесполезно. нет у него сердца в груди. его сердце в палатке на отшибе — вид оттуда красивый, не представляешь, видно каждого как на ладони. сердце его касается самыми кончиками пальцев, ведет по щекам, по груди, спускаясь ниже. люди и маги умирают в агонии — а они празднуют хорошую битву долгой ночью. комната вокруг рябит, словно он вновь оказался в зале жертвоприношений, воздух в котором трясся от наполняющей его силы. он бросает один из подносов прямо в центр ряби — пусть глазам вездесущей суки иштар будет от него милость, но промахивается. — горе точит не только людские сердца, господин? женский голос смеется ему прямо в ухо, почти оглушая, и одним движением шамаш откидывает от себя тело. шамхат. лживая, грязная сука шамхат. он готовит ещё не один удар, но тень перед ним обрастает то шерстью, то змеиной кожей, являя облик не вавилонской шлюхи — рыжеволосой девицы, плечи которой обвивают змеи. злость не успевает сменится удивлением. — ты? — я, господин. не ждал? ламашту хохочет ещё громче, окончательно принимая человеческий вид. голос её скачет, как ненормальный конь, — он слышит в нем то нетерпеливость иштар, то умиротворение энки, то заунывный вой эрешкигаль. демоница откидывает одну из змеиных голов за плечо, смотря на него в упор. — вы хорошо постарались. люди, маги... вкусно. повод был? — был. — и какой же? не помню таких церемоний раньше. она смеет издеваться над ним. жалкая, никчёмная демоническая мразь. шамаш обхватывает её хрупкое горло одной рукой — даже нож не нужен. а она всё так же щурит глаза, улыбаясь. — вижу, цветок у тебя теперь, господин. что, не совладали с генералом хаоса? глупые божки, умрете же теперь по одному. пылью рассыпете- — не смей. говорить, — шамаш сжимает пальцы крепче. — а то что? не сможешь воспользоваться последним шансом вернуть то, что так дорого? я ведь помочь хочу. змеи обхватывают его запястья, но не кусают, лишь переплетаясь меж собой. шамаш отпускает горло ламашту, силясь скинуть её надоедливых помощниц, но те лишь раздосадовано шипят, выражая недоумение. девица перекатывается на кровати, ложась поудобнее. в человеческой форме она похожа на невинную деву — лишь глаза выдают правду. шамаш прекрасно знает, чем она является — лучше других четверых, но не лучше кингу. эти двое слеплены из одного теста — хаоса. но если дракон был обласкан тиамат, то другое свое создание мать скинула сначала в самые низы, а потом отдала её судьбу в руки своим мятежным детям. они воевали тогда — и воевали тяжело, поэтому предложение крылатого демона пазузу не засмеяли сразу же. он предлагал им армию отвратительнейших чудовищ, а взамен лишь хотел песчаную демоницу в жены. энки согласился сразу же, иштар — лишь когда поняла, что в случае согласия, в стане красивее неё женщины не останется. шамаш был против — задорная ламашту, с хохотом выкашивающая любое разумное для создания потомства воинство, ему нравилась. не как женщина — как соратница. энлиль принял его сторону, и тогда взоры обратились к кингу. он был мрачен, но согласен на выставленное предложение. воевать стало скучнее, но проще — твари пазузу были до смешного смертоносны. больше они её не слышали. лишь со стороны иштар порой доносилось недовольство — старающийся до сих пор подкупить возлюбленную, пазузу строил ей храмы и обустраивал культы. для заносчивой богини этого так никто не делал настолько подобострастно, но при этом искренне. они не слышали её с той войны, а сейчас она лежит перед ним, предлагая содействие. были бы силы — он бы рассмеялся сам. разведенные ноги могли бы служить тонким намеком вкупе с предложением помощи — если бы не тиамат. дав чудовищу власть над одной из самых сакральных связей, мать сделала её абсолютно пустой. — и как же ты можешь помочь? не вижу за тобой кура. — ох, мертвых сюда что зови, что не зови — не придут. но ведь и ветер твой не умер. — лжешь. — как можно! шамаш склоняется на ней, почти лицом к лицу. от него злобой веет, но ещё больше — отчаянием. — он у меня на руках рассыпался. — и ты обещал найти его в хаосе. или не хочешь уже обещание держать? хаос. вечный, мгновенный. давящий. шамаш всегда был от него далек — война была весельем, но даже она была более упорядочена. ламашту видит разгорающуюся надежду в глазах напротив — ладонями обхватывает лицо бога. демоническое громкоголосье её в мгновение сменяется шёпотом. — далеко пойдешь, чтобы сказанное исполнить? в тьму пойдешь? в хаос? в тот, который на куски тебя изорвет и измучает до того, что о смерти молить начнешь? а потом сделает ещё больнее? готов снова пережить тот момент, в который всё потерял? пойдешь- — пойду. за ним — пойду. ламашту пальцами стирает его слёзы и целует в лоб, после прижимая к своей груди. и шамаш сдается. он воет, жутко и громко, ногтями впиваясь в тело под ним, пока демоница гладит ходящие ходуном плечи. слуги в испуге молятся и сбегают под юбки старших. палаты замирают в страхе, псы — не жалкие оборванцы, а те, кто прошел не одну битву, — принюхиваются, уже чуя скорую кровь на своих руках. где-то в далеке дергается, почти затухая, пламя. энлиль оставил ему бои и месть. и шамаш насладится и тем, и тем, добираясь до своего сердца.