руки трясутся.

      на часах пятнадцать двадцать.       может, всë же три двадцать?       во времени ориентироваться невероятно тяжело. времена суток смешались в противную кашу, подобно той, что матери готовят детям ранним утром перед учëбой. лишь одно очевидно бросалось в глаза, не давало о себе забыть – осень неминуемо движется к своему завершению.       пожухлые листья орехового оттенка, пронизывающий ветер меж узких кварталов, мерзкая сырость каждое утро, угнетающая тишина районов – всë казалось настолько бесцветным и мутным, что хотелось напрочь выколоть себе глаза и броситься под поезд, лишь бы не чувствовать давление природы на своих фарфоровых плечах. они не всегда были такими; уж эти-то выдержали столько невзгод судьбы, что любой солдат на службе не позавидует.       этот период, ненавистный и печальный, повторялся в тридцать восьмой раз. прошлые тридцать семь прошли так, как проходили и остальные, наиболее радостные и насыщенные, времена. сейчас что-то поменялось... щëлкнул выключатель, потухла яркая лампа, оставляя без света и с тëмной пеленой в глазах, привыкнуть к которой глазу удастся нескоро.       арс это сразу прочуял. сидя на подоконнике в своëм не слишком большом номере, он медленно перебирал исхудавшими пальцами серые бумаги, сгорбившись и даже сжавшись. какая-то непонятная, гнетущая атмосфера тогда фантомно давила на спину, обостряя тревожность мужчины в десятки раз. глаза уже не резво бегали по строчкам сценария, а ладони замерзали со стремительной скоростью, забирая с собой и остатки тепла. он так и не дочитал реплики предложенной роли – махнул затëкшей рукой на это дело, не забыв мысленно плюнуть с высокой колокольни, и неспешно двинулся в обитель сновидений и спокойствия.       кружка чая в тот поздний вечер не согрела, дав мнимую надежду на лучшее своим лëгким дымком и так же быстро отобрав. так и осталась стоять на тумбе возле одноместной кровати, на которую арсений без облегчения завалился и мгновенно потерялся тревожным сном.       ночь того бесчувственного ноября была неспокойной. попов часто ворочался в нескольких одеялах, путался в собственных пустых кошмарах, шептал в подушку несвязанные речи и тяжело дышал, словно до этого приходилось долго и упорно бежать. бежало его сознание, отчаянно спасаясь от тëмной тяжëлой тучи. бежал и он сам, подкупаемый пустым страхом.       лучи нежного осеннего солнышка не будят его, и это ощущается плевком в душу. арс медленно натянул шерстяную простынь по шею, спрятал нос. его передëрнуло от звона крупных капель, падающих на железный отлив. дождь, тоска и переубеждение самого себя. прохлада спальни растворилась в воздухе, вмиг теряя собственную значимость.       «извините, мы не можем утвердить вас на роль.»        «быть может, вам стоит взять планку пониже?»       попов так и не поднялся. нижняя челюсть мелко задрожала, выдавая во всëм брюнете слабость перед жестокостью жизни и падкостью на самый лакомый кусочек.       ему он не по зубам.       позорно сдавшись, он прожигает взглядом потолок, рисуя взором пустую картину реальности. проходит час, четыре, а мужчина так и не сдвинулся с места, продолжив с неизменно равнодушным выражением лица заниматься этим же делом.       на телефоне четверо пропущенных.       на часах три двадцать восемь.       — арс, мы все, конечно, устали, но давай-ка ты поднимешь жопу и спустишься.       попову хочется взвыть раненым зверем, сказать, что всë – пора делать паузу, чтобы не растрясти остатки разума, но вместо этого насмешливо соглашается и бросает трубку, оборвав диму на полуслове.       едва находятся силы, чтобы просто подняться и дойти до чемодана. чуть не упав перед ним на колени, он слепо засунул в него руку и достал первое, что нащупали пальцы. футболка. следом – какие-то штаны, никак не подходящие к верху. даже не кинув критичный взгляд на аутфит, он бросил вещи на кровать и поспешил собираться.       в какой момент стало всë равно на внешний вид?        это же единственное, в чëм он был силëн.       арсений схватил телефон и очки, которые сразу нацепил на глаза, стоило показаться за стенами номера. быстро спустился на лифте, молча уставившись на носки ботинков, когда с ним поздоровался кто-то из работников отеля. пустота перекрывала доступ к кислороду, но попов натянул на лицо улыбку, радуя импровизаторов своим появлением.       арс – хороший актëр. замечательный. он мог сыграть любую эмоцию слишком правдоподобно даже для реальности. умел проникнуться персонажем, оболочкой которого он должен быть на сцене или в моторе. что уж говорить о жизни? граф, господин скрытность, арсений «я-ничего-о-себе-не-говорю» всегда исключительно весел, говорлив не по теме и по-своему красив. печаль сюда никак не вяжется, поэтому еë можно было разок сыграть для кадра, не более. и так потом все соцсети наполнены видео с ним под грустную музыку, а жалость к себе, необоснованную и громкую, он ненавидел.       — проснулся, наконец! — раздался возглас серëжи, заметившего возвращение друга. — мы вчера вроде не пили, чего так поздно?       арсений, поняв, что с минуты на минуту до него начнут докапываться, перевëл взгляд на антона, ища в нëм хоть какую-то поддержку. тот внимательно посмотрел на стëкла очков, быстро оглядел его одежду и, улыбнувшись, сказал:       — да ладно вам, старик устал просто. идëмте, у нас разогрев скоро.       тихо выдохнув, попов приветственно пожал серëже и диме руку, довольный отсутствием внимания к нему. облегчение длилось недолго: стоило только подойти к шастуну, как тот неожиданно для обоих крепко обнял его, шепнув у самого уха простую фразу:       — объяснишься, как полегчает.       в любой другой момент стало бы действительно лучше. тяжëлый камень свалился бы с души, не обременял необоснованными страданиями...       ...но сейчас было пусто. не тяжести, ни лëгкости. странное, никакое чувство. в глазах промелькнула надежда.       сцена заряжала позитивом, а люди громко кричали, аплодируя своим кумирам. весëлая импровизация. заряд позитива. один актëр всë не мог выдавить из себя улыбку.       он сдался где-то в начале – когда серëжа долго и упорно смотрел на него, ожидая ответной реплики, а попов лишь вздохнул и ушëл за одну из дверей, промямлив за собой что-то несуразное. зрителям понравилось – в сюжет вписалось идеально, но антон не смог не посмотреть в тот момент на арсения. с той минуты на лице его лишь пару раз проскочила неискренняя улыбка, едва скрываемая чëрными волосами.       шастун, честно, старался просто не обращать внимание на эту перемену – в глазах и мимике – ведь шутки от этого не страдали и огромным потоком лились в димину сторону, который не сдерживал отборных матов. одежду ему поменяли, и теперь это более-менее подходило под поповский стиль. потерянное настроение антон чувствовал слишком явно, поэтому неосознанно близился к арсению, защищая от нападок, которых, по сути, и не было вовсе. а глаза – противно красные. от этого голубизна их бледнела.       но не обращать не получалось.       то и дело цепляясь взглядом за уставшего мужчину, антон пытался подавлять тревожность юмором и привычной ему импульсивностью, но получалось плохо. слегка поджатые губы, отсутствие улыбки, потерянный непонимающий взор – получалось неосознанно – выдавали его с головой. но ладно бы, что тут такого?       арсений этого в упор не замечал.       он вообще ничего не замечал.       серëжа забеспокоился. у каждого бывают плохие дни, но арс всегда умело скрывал, если таковые были, и, в первую очередь, предупреждал о них. на правах лучшего друга он мог одним лишь словом развеселить его, прибавить уверенности и отвлечь, но сегодня что-то переключилось, и матвиенко пообещал себе поговорить с мужчиной.       в тот день позову было нелегко вывозить шутки за четверых на себе.       в один момент, когда попов ушëл за дверь, антон, не раздумывая, бросился за ним, хоть это вообще не подразумевалось логикой повествования. ему было по барабану на осуждающий взгляд стаса, на улюлюканье толпы, мечтающей о новых «артоновских» моментах, и даже на собственных друзей, которых он, по праву, подводил. арсений молчал, не отреагировав на присутствие друга, просто упëрся в дверной косяк так, чтобы со сцены его не было видно, и закрыл глаза. шастун не думал: взял за запястье коллегу и дëрнул на себя, даже не рассчитывая силы. арс безвольной куклой поддался движению, едва не упав. слабая доля непонимания отразилась в его глазах, прежде чем он понял, насколько потерялся. глаза комика напротив него округлились, а сердце забилось в разы быстрее.       руки арсения крупно дрожат.

не от холода

      прежде, чем он успел что-то сказать, попов быстро выдернул ладонь из-под тëплых пальцев антона и, развернувшись, влетает в импровизацию с громкими весëлыми возгласами, улыбкой и хаотичными движениями – это явно нравится зрителям, что подтверждает всеобщий смех и аплодисменты.       нет смысла возвращаться сейчас. шастун сползает с двери на пол и тяжелым взглядом смотрит в стену.        что произошло с арсением?..       он видел его расстроенным единожды – тогда он долго и упорно готовился к главной роли, которая прочно засела в душу, блестяще отыграл на прослушивании, удивив самого себя. после, на маленькой вечеринке, на его лице застыла мелкая улыбка, – болезненная и тоскливая, – что поначалу не сильно бросалось в глаза. но всë стало ясно, как солнце в безоблачный день, когда он подошëл к серëже и безрадостным голосом попросил сигарету.       арс курил в двух случаях – либо когда настолько плохо, что дыхание перехватывает, либо на съëмках, где герою требовалось вдыхать этот противный дым.       в тот день попов в фильм не прошëл.       «истории» быстро закончились – никому от этого не грустно, потому что все устали от съëмок и переживаний за друга. мысленно уже каждый вынашивал план, как быстро перехватить арсения где-то в коридоре и поговорить по душам.       антона раздражало абсолютно всë. слишком яркий свет софитов, назойливые фанатки, никак не вписывающиеся в требование «18+»... особенно, когда каждая из них норовила замучить попова расспросами и полапать его везде, где придётся. тем не менее, приходилось невозмутимо улыбаться и позировать, кидая слишком частые взгляды на друга.       — а ты чего такой грустный, сень? хуй сосал невкусный? фотки из-за твоей мины отстой.       шаст уже тысячу раз проклял чересчур болтливых девочек. арс поднял взгляд на говорившую, развернулся и молча ушëл.       — ты куда?       вопрос матвиенко он, скорее всего, даже не услышал, поскольку толпа расстроенно замычала. «а вы что хотели, черти? что слова вернутся?» – подумал антон, хотел было пойти следом, но люди вновь обступили его, а дима предупреждающе дëрнул за рукав рубашки.       — а теперь так, на будущее: ещë раз подобное повторится, мы без зазрения совести пошлëм вас нахуй.       благо, фотосессия не затянулась. парни как пули вылетели в гримëрку, попутно обсуждая, почему попов сегодня не в настроении, да ещë и устроил сцену на безобидное замечание. дима выдал простую теорию насчëт ухудшившихся отношений с бывшей и, как обычно, забил, полагаясь на оптимизм попова, что не раз вытаскивал его из неприятностей. серëжа молча смотрел в телефон, листая ленту инстаграмма.       антон, как на иголках, осматривал каждый угол комнаты, надеясь увидеть там знакомую тëмную копну волос.       — куда арс-то подевался? — недоумëнно протянул он.       — с ним вообще хер поймëшь, чë происходит, — позов тяжело вздохнул, плюхнувшись на диван, — я говорил, что он самый первый сойдëт с ума, а мы, придурки, не заметим. может, один побыть хочет...       — у него руки трясутся.       матвиенко оторвался от просмотра фотографий. две пары глаз удивлëнно посмотрели на шастуна.       — что?       — ну, трясутся. как от холода, — он сам изобразил это, пародируя арса. — и в целом дëрганый он. я волнуюсь.       — как и все мы.       час, два, четыре. серëжа уехал на очередную тусовку, дима – к семье. стас ещë немного поворчал на попова, но в глубине души прекрасно понимал актëра – ни один человек в мире не обладает чувством такта – и преспокойно ушëл. а антон оставался. он обшарил каждый квадратный сантиметр павильона, в котором проводились съëмки, расспросил чуть ли не всех работников о местонахождении коллеги, но каждый раз получал отрицательный ответ.       ведь в первую очередь, арс был его близким другом. только потом самым прекрасным актëром, коллегой, импровизатором и так далее по списку.       смирившись с неожиданной пропажей, шаст вышел на свежий воздух, холодный и прозрачный, с поникшим настроением. скорее всего, попов уже в номере, отдыхает после морально тяжëлого дня, пьëт кофе и учит очередной сценарий на подоконнике. в этом плане брюнет дал ему особую привилегию: заходи, когда душа пожелает, и ожидай от меня очередную откровенность. вот однажды и рассказал про панорамное окно, чудесное место которого действовало волшебным образом на сознание актëра. эстетическое удовлетворение, отмечал он. а антон здесь, один. выкуривает вторую сигарету, сгорбившись под натиском ветра, и печально смотрит в темноту.       печаль захлестнула с головой. хоть он и не знал проблем арсения, он всë равно рядом с ним и мысленно переживает его терзания. но что-то было точно не так.       руки же просто так не трясутся?       и слëзы катятся по щекам тоши тоже неспроста.       ему придëтся тяжело – дойти до номера окажется сложной задачей, хоть он и не пил. девушка на стойке регистрации заметит мокрые щëки, спросит, что не так, но шастун молча пойдëт к лифту и поднимется в номер, но не в свой. постучит в дверь – тишина. откроет. она поддастся гораздо проще, чем мысли в голове. ноги сами поведут к подоконнику.       — арс... арсюша...       антон тихо, на грани завываний будет звать дорогого ему человека, но тот не ответит. комик, что должен смешить людей, зайдëтся горькими рыданиями, снимая с петли шею мужчины. он повиснет на плечах шаста безвольной куклой, голова откинется в сторону под напором ладони, прижавшейся к холодеющей щеке.       — арс, дружище... вставай давай...       он будет уже невозможно скучать по голубым глазам, тëплой улыбке и странным шуткам. по приятному тембру голоса, по худым рукам, сжимающим хрупкого тошу во время очередной импровизации.

по нему всему.

      даже самые сильные способны на поражение. на глупый, позорный сход с дистанции. шастун никогда не обвинит его в этом, особенно в момент, когда оба спустятся на пол, а окольцованные пальцы будут прижимать холодное тело к себе, тряся его. чувств у него и так не было, об этом никто и не узнает, поэтому привести в них ни у кого не получится.       арсений был самым жизнерадостным. и погибнет он безболезненно: толстая верёвка за долю секунды сломает шею мужчины, вытягивая из него пустоту.       антона оттащат от попова, будут хлопать по щекам, избавляя от прострации. антону будет всë равно, потому что арс ничего не чувствовал.       часы остановятся. двадцать пятнадцать или восемь пятнадцать.       задрожит мелко в объятиях серëжи.

руки трясутся, когда больно, но бесчувственно.