Жамевю

Все было кончено. Проткнутая ножом грудь, наконец, замирает, и кровь, булькавшая в горле, теперь тихо стекает по подбородку. Под киношными авиаторами стекленеют глаза. Пропитанные подошвы оставляют влажные красные следы на обратном пути. Бездыханное тело Рассела Адлера остается позади вместе с поддельным прошлым американского перебежчика. «Персей», преисполненный гордости, улыбается и по-отечески обнимает. Его рука успокаивающе тяжелая и знакомо теплая. Вместе с вереницей советских солдат они уходят, переступая через латунные гильзы и убитых американцев – самозванцев, выдававших себя за боевых товарищей. Позади со скрипом закрываются тронутые ржавчиной ворота. Вертолет уже ждал их. Как рысь в засаде, он скрывался в старой просеке глубоко в лесу. На его фюзеляже алела красная, как гвоздика в мае, звезда. Быстро и слажено, солдаты занимают свои места и машут, приглашая на борт. Все их пестрящие интересом взгляды устремлены на человека рядом с Персеем. Человека, спасение которого для командира оказалось важнее, чем личное присутствие на Соловках. От этих неотрывно наблюдающих глаз в прорезях балаклав хочется спрятаться. Все они с недоверием косились на чужую форму. Но крепкая хватка Персея, стиснувшая плечо, не дает попятиться и толкает вперед. И тот, кто еще недавно воевал на стороне НАТО, делает шаг навстречу. Когда вертолет взлетает, от ощущения отрыва от поверхности, близкого к невесомости, мутит. Под трель лопастей они поднимаются все выше над частоколом леса. Исполинский скелет чернобыльской РЛС тянется к небу на многие десятки метров, внушая трепет перед своим металлическим телом. Прибыв сюда, как предатель, Белл покидает Дугу героем Советского Союза. *** В пути ему мало что запоминается. Внизу мелькают редкие города и поселки, промзоны и заплатки полей настоящей Родины, но ничего не пробуждает у Белла воспоминаний. После контузии, потерянный в пространстве и времени, он бездумно всматривается вдаль, прижимаясь щекой к крошечному иллюминатору. Холод стекла слегка заглушает боль развороченного иглой глаза. Пытаясь укрыться от шума и гомона, Белл сильнее кутается в шинель, заботливо отданную Персеем. На его исхудалом теле чужая одежда висит безразмерным балахоном. Рядом, перекрикивая машинное гудение и помехи в эфире, сидит сам Персей и раздает указания. Белл не вслушивается. Но он вздрагивает, когда среди речей командира проскальзывает: «Да, он с нами. Уже на подлете – ждите, Кузьмин». Эта фраза оседает в памяти. Вскоре безбрежное море русских лесов и полей сменяется морем настоящим. Будто стрекозы над прудом, вертолеты летят над волнами. И когда из водной глади вырастает неизвестный остров, они слаженным птичьим косяком идут на снижение. С воздуха суша выглядела совсем маленьким клочком, затерянным среди синевы. Муравьями люди мельтешили по посадочной площадке, координируя посадку и встречая. – Штаб на Возрождении совсем недавно. К сожалению, это место тебе не знакомо. – Предупреждает Персей и приглашающим, великодушным жестом пропускает вперед себя, словно кошку на новоселье. А потом, хохотнув, добавляет. – Но, считаю, оно самое подходящее для тебя. Стоит ногам коснуться твердой и устойчивой поверхности асфальта, сосущее чувство подвешенности, наконец, проходит. Белл потерянно озирается вокруг. Одинокий остров уже погружался в сумерки, хотя на высоте солнце едва касалось горизонта. Последние лучи стекали по трещинам на стенах немногочисленных зданий и, устремляясь на запад, куцо задевали остатки разрушенных строений. Долговязая тень падала от огрызков бетонных, точно заводских, труб. Что раньше было на этом острове, Белл не знал. Внутри их встречают со всем гостеприимством. Радисты, инженеры и обычные солдаты отдают честь, а затем, отодвинув звания, жмут им руки. Однако один человек оставался молчалив и отстранен. Черная форма на нем резко выделялась среди однородной толпы, а лицо почти полностью скрывала маска противогаза. Взгляд незнакомца, изучающий и страшный, без сомнения, был направлен только на Белла. Но прежде, чем их глаза успевают встретиться, бывшего «американского агента» обступает горстка служащих. Отточенным движением они прикладывают пальцы к вискам, приветствуя лично Белла. Он внимательно всматривается в лица, но эти люди с преданными улыбками так и остаются для него чужаками. – С возвращением, товарищ «/////////» – Собственное забытое имя отдается в ушах белым шумом. В глубину черепной коробки будто вонзается острая игла. Как косуля перед фарами автомобиля, Белл замирает в беспричинном ступоре. А солдаты, будто не замечая его замешательства, наперебой друг другу повторяют однотипное «Это же я, помните!?». Подступающую паническую атаку пресекает человек в черном. Потеряв терпение, он с силой отдергивает прочь капитана подразделения – остальным военным хватает молчаливого, грубого кивка, и те сконфужено разбредаются. Мужчина по-хозяйски кладет ладонь на плечо Белла, почти удерживая рядом с собой. Сначала его пальцы впиваются до хруста, но потом, будто опомнившись, смягчаются. – Что с Адлером? – резко выпаливает он, обращаясь к Персею. – Вы взяли его? В голосе и движениях сквозит несдержанной злобой. Бесспорно, он знал Рассела и имел к нему личные счеты. – Убит. – Совершенно спокойно отвечает Персей и, игнорируя вспыльчивое «Кем? Он был мой!», продолжает. – Наш дорогой друг прирезал его, как собаку, хотя мог просто пустить пулю в лоб. Мы оставили его захлебываться кровью рядом с мертвыми подручными. Форма Белла до сих пор хранила на себе темно-бордовые пятна. – Вас устроит такое положение вещей, товарищ Кузьмин? – Под конец добавляет Персей, делая явный акцент на фамилии. Никакие подробные описания расправы над заклятым врагом не остудят клокочущую злобу внутри. Кузьмин медленно оборачивается к Беллу. Ожерелье из солдатских жетонов звонко бренчит на его шее. В полном военном обмундировании он нависает огромной черной тенью. А потом в толще маски раздается шумный вздох: его напряженные плечи вдруг опускаются, а сжатые до белых костяшек кулаки разжимаются. – Если это сделал ты… – Стич на мгновение замолкает, подбирая слова, –... то я приму это. Хорошо. Еще секунду назад витавшая агрессия испаряется. Персей, удовлетворенный исходом, позволяет себе незаметную полуулыбку. То, насколько быстро вспыльчивый Кузьмин сменяет гнев на милость, заставляет удивиться. Удержать его от вылазки на Дугу стоило титанических усилий, но было необходимым. Для Виктора в этой операции сходилось в одну точку слишком много личных мотивов: месть Адлеру и жизнь Белла. И хотя Персей немного лукавил, ведь сам был заинтересован в спасении своего протеже: в отношении Стича, он не знал, что в конечном итоге выйдет на первый план. Теперь знает. Когда Персей отвлекается на группу, только что прибывшую с Соловков, Белл вновь остается один на один с этим вздорным человеком. Однако его жуткий вид не вызывал ни страха, ни антипатии. – Ты меня совсем не помнишь, ведь так. – Необычайно спокойно и вместе с тем разочарованно звучит то ли вопрос, то ли утверждение. Стич наклоняется. Он намеренно ищет зрительного контакта и заглядывает прямо в чужое лицо. Их взгляды, наконец-то, встречаются. Белл пристально вглядывается в того, кого Персей назвал «Кузьмин». Левый глаз мужчины был полностью затянут молочным бельмом, а от брови до щеки шел грубый рубец давнего шрама. Поэтому его и без того суровый взор казался еще более пугающим. Остальное лицо: подбородок, рот, даже нос – намордником скрывал облегченный вариант противогаза. В свою очередь Виктор тоже внимательно рассматривал найденную пропажу. Когда его единственный зрячий глаз двигался, будто отдельно от второго, становилось не по себе. Что он думал об увиденном? Насколько прежний образ, запечатленный в памяти Кузьмина, разнился с нынешним человеком, стоящим перед ним? По суровым чертам на вечно хмуром лице невозможно было прочитать. Болезненная бледность, следы давних и недавних пыток – Белл представлял, насколько жалко сейчас выглядел. Заторможенный, искалеченный допросом Адлера, обколотый наркотой, он, наверняка, походил на побитую дворнягу. И состояние его стремительно ухудшалось, Белл отчетливо ощущал это. Сначала он наивно списывал все на усталость от пережитого за этот день и последние полгода. Однако в голове медленно проворачивалась мысль, что в итоге он был расходным материалом и Рассел не планировал оставлять его в живых после охоты за Персеем. Руки Виктора обхватывают его лицо быстрее, чем Белл успевает осознать. Мозолистые пальцы оглаживают сомкнутые веки изувеченного глаза – шершавые подушечки собирают выступившие от раздражения слезы. – Почерк ублюдка-Адлера. – Зло шипит Кузьмин. Зрелище колыхнуло в нем собственные малоприятные воспоминания. Даже это бережное прикосновение отдается болью в глубине глазницы, но Белл беспомощно терпит происходящее, тратя последние силы, чтобы держаться на ногах. Только с каждой секундой факт того, что он сейчас рухнет, становится все очевиднее и очевиднее. – Чем они тебя пичкали? «Лестница»? «Апполион»? – Стич трясет выпадающего из реальности Белла. От беспокойства руководитель Нова 6 становился несдержанным и грубым. В добавок ему трудно принять, что сослуживцу намертво промыли мозги, задавив прошлую личность. В ответ Белл лишь молчит и втягивает воздух приоткрытым ртом. Его сознание угасает на глазах. Другие присутствующие их не замечают – все взгляды в благоговейной тишине обращены в центр зала. Когда Виктор выносит его полуобморочное тело, последнее, что Белл слышит через гул в ушах, это голос Персея с трибуны. Белл не может разобрать слов: те отдаются в голове невнятным эхом, но этого и не нужно. Он уже слышал эту речь там, на Дуге, рядом с мертвым Адлером, после того как с собственных уст сорвался приказ подорвать бомбы. Двери захлопываются, и из всех внешних ощущений Белла остаются только руки мужчины, волочившего его. Дальнейшее превращается в кавалькаду из капельниц, перевязок и потолка лазарета. Его часто навещали: среди белых халатов, сновавших у койки, гости выделялись темно-серыми или зелеными пятнами. Наверно, многие хотели взглянуть на живого мертвеца, выхваченного из лап американцев. Их размытые из-за глазных капель силуэты стояли над ним, заново знакомились и жали руку. Стич приходил чаще всех. Хоть подготовка на острове шла полным ходом, он всегда выкраивал немного времени. Едва его высокая мрачная фигура появлялась на пороге госпиталя – медики безропотно удалялись, позволяя руководству побыть наедине. Даже если Белл спал и они не могли поговорить, Кузьмин подолгу, насколько позволял график, оставался у койки. Сегодня Белл тоже не дождался позднего визита, задремав под шум волн. Виктор не злится. Смиренно он усаживается на стул и выдыхает скопившееся за день раздражение. Рука сама тянется за сигаретой, но остановленная хватает папку с историей болезни. С прошлого раза увесистая кипа бумаг стала еще толще. Зная, кто проверяющий, врачи прилежно заполняют дневники каждый день понятным почерком. От строчки к строчке Стич внимательно изучает записи о внутривенных инфузиях. Конечно, большинство названий не говорят военному ничего, но, замечая в составе глюкозу, он недовольно цыкает – значит, плохо ест. Шелест желтоватых листов прерывает судорожный вздох. Отложивший чтение, Стич смотрит на лицо, еще мгновение назад казавшееся умиротворенным, и хмурится. Как в черном мазуте, Белл увяз и медленно тонул в своем в беспокойном, наполненном бредом, сне. Опять Вьетнам. Опять события, которых никогда не происходило. Виктор сочувствующе треплет по голове. Ладонь зарывается во взмокшие волосы и гладит макушку. И когда горячее прикосновение продирается через кошмары о джунглях, метания по подушке прекращаются. Губы, скривленные в страдальческой гримасе, выравниваются, и Белл, успокоившись, замирает. В такие моменты Виктор уверен, что на это чудо способна только его рука. Пока притихший Белл дрейфует в нейтральном забытьи, синие от тюремных наколок пальцы поддевают край скомканного одеяла, отбрасывая прочь. Обнаженное по пояс тело, болезненное и тощее, в лучах закатного солнца слегка преображалось: бледная кожа становилась персиковой. Ни одной новой эмоции не проскальзывает на викторовом лице. Без какого-либо стеснения он касается множественных шрамов, покрывающих, наверно, все тело. Он оглаживает рубцы от пулевых, резаных ран, задерживается подушечками пальцев на розовых пятнышках, оставленных сигаретными бычками. Грудь Белла мерно вздымается и опускается, внутри в медленном ритме бьется сердце. Ощущение живого человека позволяет немного унять скопившуюся неудовлетворенность. Пусть Белл не помнит, но Стич имеет полное право прикасаться к нему. Когда Кузьмину, наконец, удается обуздать свой тактильный голод, он обыденно укрывает одеялом, на прощание убирает выбившиеся пряди со лба и уходит восвояси. С негромким скрипом петель дверь захлопывается, и мимолетный сквозняк колыхает занавески на окне. Белл не реагирует. Убаюканный, он спит тихо и крепко. После госпиталя, пока не скомандовали общий отбой, Виктор ищет уединения на крыше – своем личном убежище. Стоя там, недоступный для посторонних, он окидывает свои владения. Яркие лучи заливают землю вечерним багрянцем и безжалостно слепят единственный глаз. На острове, затерянном среди необъятной синевы сверху и снизу, негде спрятаться от раскаленного рыжего солнца. Морской ветер норовит затушить огонек армейской спички. Пламя трепещет, обугливая головешку, но не сдается. Стич с упоением закуривает. Табачный дым быстро вытесняет запах медицинского спирта, забивший нос. В отличие от кабинетов и конференцзалов, здесь Кузьмин мог оставить обязанности, и, наконец, придаться собственным вольным мыслям. И сейчас все они относились только к Беллу. Пока сигарета тлеет между пальцами, ожидая новую затяжку, Виктор шумно вздыхает. За время, проведенное на Возрождении, он так и не вспомнил ничего существенного: ни своего прошлого, ни самого себя, ни Виктора. С другой стороны, Белл, как и прежде, не выносил яблочное повидло и любил, редкое для солдатского пайка, абрикосовое. И также не мог найти места рукам, когда говорил, то теребя угол простыни, то отдирая заусенцы. В свете угасающего алого заката Стич курит и думает. Взгляд его блуждает вдоль горизонта, постепенно опускаясь к береговой линии. На крутом обрыве, где волны вспениваются об острые камни, раскинулась стройплощадка. Глядя на краны и леса, Стич усмехается иронии. Новый химблок строился на останках старого. В том же месте и на том же фундаменте. И хоть Виктор не склонен к метафорам, может быть, как и с этим островом, им удастся «отстроить» все заново. Да, Белл не узнает его, но от этого он не становится другим человеком. Он также двигается, также говорит, также мыслит, а главное: - Он жив… - Выдыхает Кузьмин вместе с сизым шлейфом дыма. Сумерки сгущаются, и с моря веет ночной прохладой. Стихающий человеческий шум уступает прибою и ветру. Истлевший окурок гасят, ломая о бетонный парапет. Воодушевленный заключительным выводом, Стич уходит твердым, полным уверенности, шагом.