Английское приветствие

      Англия стала вторым домом для многих людей, что когда-то в ней смогли побывать. Чем привлекательна эта страна? Необычайным, вызывающим простуду и осложнение легких, климатом? Или, может быть, чудными маленькими черно-лакированными такси и громадным массивными ало-матовыми автобусами? О, нет, они еще не символ Лондона! Ученый прибыл на загадочный туманный остров с одной лишь мыслью – найти спонсоров. Юный, даже раскрепощенный, в меру дерзкий, заманивающий на себя взгляды дам. Лука старался думать о своем имидже, но каждый раз, находясь напротив зеркала в каюте корабля, он думал: «а нужен ли мне этот галстук? жабо?». Придушенный ими еще во время корабельного обеда, ученый решил отказаться от одного из признаков аристократии – ведь в Лондоне все равно уже успел начаться дождливый сезон. Пальто, два раза обернутый вокруг шеи клетчатый шарф, пропахший духами одной из дам, которая, видимо, уж очень сильно хотела оставить о себе воспоминания. Как жаль, что любимой женщиной зовут наукой, преклоняясь и целуя гладкую, холодную кисть.       Речной ветер щекочет нос из-за обилия соли и свежей рыбы. Как так вышло, что пассажирский и рыбачий порт – одно и тоже? Курьер подобрал вещи: пара чемоданов, потрепанных, увесисто-толстых, облепленных парой резинок. Лука встревоженно смотрел на погрузку, иногда вскрикивая «осторожней!» чтоб не дай Ньютон что-нибудь да повредилось. Такси забрало с собой все необходимое, переспросив адрес. Бальса и сам не раз пересматривал сложенное письмо, по буквам выговаривая длинное название улицы. После отъезда багажа, ученый направился на пристань. Гул морских птиц, расслабленный смех женщин, небрежный вой сирен с рыбацких лодок. Из глубоко кармана пальто высунулась резная курительная трубка. Мягкое дерево овили пальцами, проверив наличие табака. Тонкий черный, уже покоцанный, краешек охватили губами. Свободной рукой ищут зажигалку – пустота. —Сэр, прошу прощения. Не поможете? — с улыбкой подзывают жестом руки к себе. Лондонский джентльмен, за которого приняли простого старателя – у них всегда есть избыток двух вещей – спичек и свеч. Маленький огонек создал клуб дыма. — Благодарю!       Облокачиваются о каменистое ограждение, разделяющую прогулочную зону от падения на острые скалы, обрубленные морскими водами. Губы порой разжимают, выпуская избыток воздуха. Уже знакомое письмо разворачивают вновь, вчитываясь в пару строчек, аккуратно подчеркнутых грифелем карандаша. «Вам необходим спонсор? ……. Мне необходимы новости со старого Света ……... Приезжайте после своего прибытия ко мне ……. Буду рад с Вами пообщаться до начала конференции». Адрес менее сложен в прочтении, но сложней найти транспорт, чтобы добраться. Куда дальше, нежели гостиница, что предлагали всем членам конференции. Туда шли только прогулочные повозки за немалую сумму. Стоит ли один разговор с шансом получить желаемое в 49,9%? Лука силен в цифрах, но даже с шансом 0,1% - вряд ли бы он посчитал риск для себя осложнением. Запрыгнув внутрь, едва не споткнувшись о лужу, извозчик повелел своей кобыле идти вперед по каменистым улочкам, обходя по окраинам к назначенному месту.       Так вот ты какой, Лондон. Даже сейчас с горящими в тумане фонарями. Пар кофеен и пекарен смешивается с вонью заводов, образуя некую гармонию, тонко поддерживающую атмосферу загадочной страны. Из окна кареты вылезают навстречу попутному ветру. Проезжают мимо тачки, лошади, проходят дети с газетами и женщины, поддерживая подол винтажных платьев. Им кланяются, снимая метафоричную шляпу. В ответ – улыбка. Повозка плавно тормозит на подходе к встроенному меж иных каменных домиков к домику побольше. Но можно ли назвать нечто подобное простым «домом»? Темный остроконечный камень, каким любят пользоваться в старомодной Европе. Лука чувствовал себя как дома и вздрагивал, поджимая в недовольстве губы. Извозчику передали монеты, попрощались, хватаясь за свою кожаную сумку. Порог с тупыми лестницами и металлическими кручеными перилами. Листья дуба стали красивым дополнением к завиткам со своими золотистыми жилками. Веяло старой роскошью. В голове юноша уже мог представить себе интерьер. Массивная мягкая мебель. Вазы под китайский фарфор стоят на полу со злаками и лилиями. Картины с деревенскими пейзажами. Мрачные викторианские обои с такими же завитками и узорчатыми цветками, что при свете свеч блестят позолотой.       В дверь стучат, хватаясь за кольцо. Тишина, в глубине которой ощутимы тяжелые шаги под прогибающимися половицами. Медленная прислуга? Лука провел облизанной ладошкой по волосам, загибая вечно торчащий волосок, что держался в согнутом состоянии только несколько секунд. Дверь отпирают, пропуская в затянутое дымом темноты помещение пару лучиков света. — Сэр Лукас?       Напротив – высокий юноша в черном фартуке, где яркими пятнами разбросаны масляные краски. Глаза, чуть блестя, прячутся в тени серовато-русых кудрявых волос. Губы поднимают в улыбке, раскрывая дверь шире. Руку освобождают от кистей, протягивая ученому для пожатия. Пропускают внутрь. И ведь комната по описанию совсем такая же, как в реальности. Пальцы ведут по немного увядшим белым лепесткам лилий, вешают сумку вместе с пальто, поглядывая на хозяина места. —Так вы – Джек? —Лука оглядывается, пусть и пытается сосредоточить взгляд на собеседнике. — Да, это я вас сюда пригласил. Надеюсь, вы не расстроены увидеть тут юношу, а не захмелевшего старика ирландца-самоучку, которому лишь бы улучить момент украсть что-нибудь? — вежливая улыбка на бледноватых матовых губах. Лука щурится, опуская брови ниже на сереющие глаза. Задумчиво оттягивают ворот рубашки без галстука. — Честно? Я думал вы будете знакомы с тем, что хотите проспонсировать. А вы, дорогой Джек, больше увлечены мыслями, а не будущим. «Дорогой» — привычка старого мира писать так в письмах, но чтобы на слух? Кажется, Бальса также далек от реальности, несмотря на свое желание доказать обратное. — Не скажите! Я медик, а живопись – мое увлечение. Может, я не смыслю также глубоко в электричестве, как вы, но желаю осветить свой ум новыми знаниями. Потому я пригласил вас сюда.       Джек указывает на кресло в гостиной. Там же стоит мольберт с парой кистей и опустошенной палитрой. Холст прикрыт тканью. Что под ним? Склоняют голову, стараясь разглядеть. Густота красок. Мрачность холста. Вставшая впереди фигура хозяина. Ученый выпрямился в своем кресле, откидываясь на спинку стула.       Разговор по душам между двумя личностями. Лука первый начал разговор – поведал об идее, считая, что Джек достоин знать о «вечном двигателе». Потирая кудрявые волосы пальцами, задумчиво кивают – ученый сразу понял как далек его собеседник в сфере, что собирается оросить капиталом. Согласно пожимают руки. Нет, это не закрепленный контракт. Юноша имел возможность обдумать предложение до окончания конференции. Никаких рамок, требований. Точно ли это бизнес?       До конференции – неделя. Ночи и утро Лука проводил в своем гостиничном номере, завтракая с такими же учеными, никогда не называл свою фамилию, имея честь оказаться узнанным с не лучшей стороны. Простые номера, пустые коридоры и розы, стоящие на окнах и в саду. Совсем миниатюрные брались для бутоньерок. Ученый цеплял те на рубашку при помощи булавок, укалывая каждый раз пальцы.       После завтрака – пешая прогулка до квартиры Джека. Единственный человек в Лондоне, знающий фамилию и род деятельности, но продолжающий общаться на равных. Этот юноша казался Луке куда более занятным и странным. Не из-за плохих слухов или странного поведения, отнюдь. — Можно ли быть хорошим ребенком, как сэр Джек?       В гостинице не только Лука знал о юном аристократе. Все как один – вежливый молодой человек с перспективным будущим не только в медицине, но и искусстве. Так что же он забыл в науке? Напрямую никогда не могли спросить. Сидя часами в гостиной, наблюдая за дневной практикой в натюрморте, иногда ученый становился свидетелем ссор меж аристократом и его учителем. Не та композиция. Не тот цвет. Не та идея. А что вообще должно быть «тем»! Сад на заднем дворе был приютом для мятежных мыслей. Плетеное кресло, коим пользовались в без дождливые дни. Пепельница из вулканического стекла. Сигара, побольше дыма. Учитель покидал развратный дом, позволяя Джеку «подумать над своим поведением». Это уже вторая инсценировка. Натюрморт из лимона, гвоздик, семечек граната, шелковистой фиолетовой ткани и пары свечей. Нет, Лука не смыслил также много в искусстве – вся его любовь таилась в науке, а искусство? Наслаждение для глаз, как и мелодия – для ушей. Глубокие чувства красивый портрет в нем не вызывал. Это не ток, что пробирается от кончиков пальцев к голове, будоража мысли, заставляя встать волосы дыбом. Физическое понимание мира и эмоций в том числе! Они никогда не спорили по этому поводу, только размышляли.       Приходя к Джеку, ученый не раз видел фигуру в черном пальто с напыщенно красным, даже не приглушенно винным, платком на плечах. Как становилось известно, то учитель юного художника. И о чем они могут спорить, если картины Джека отличались превосходным построением композиции и точным пониманием объема перспективы? «Работаешь не по правилам, Джек. Это не то, чему я учил тебя!». Все из-за этого, да и за пылкий характер аристократа – он любил спорить, прибегая к различным аргументам, выстраивая из них несокрушимую стену логики, что ломалась от одного единственного слова – традиция. Да сдались эти традиции к черту! Учитель проходит мимо, не задевая Луку плечо, не издав и кивка головы. Джек, обиженный и расстроенный, без верхней одежды уходит во двор. В прозрачном стекле окна различима его фигура, что выхватывает сигарету, спички.       Лука никогда не лез под горячую руку, сквозь грубые гардины матово-зеленого цвета наблюдая за клубами дыма. Три дня до конференции. Ему стоило бы готовить презентацию идеи, а не идти через черный выход во двор, успокаивать аристократа своими нелепыми, не менее аристократичными шутками. — Все только и твердят о том, какой вы хороший мальчик. Но вот, прямо перед моим носом, курите и материтесь! Таков нынче этикет в Лондоне?       Джек посмеивается, предлагая сигару Луке. Трубку забыли в номере – грех не воспользоваться шансом опробовать местного табаку. Сидят в плетеных креслах, сквозь ветви деревьев вглядываясь в сине-серое небо. — Вокруг художников с безупречной репутации довольно часто ходят мерзкие слухи. Кажется, даже в Лондоне о вас заговорили подобным тоном. Берегитесь говорливых языков. Потеряться в океане лжи куда проще, чем загреметь в белый дом.       Они болтали, почти не касаясь научных и художественных дел. Нашли компромисс, устраивающий их обоих. Истории из жизни, учебная практика в госпитале, путешествия по северной Европе. Они смеялись до тех пор, пока не пошел дождь. В неспешном порядке убрав стулья, затушив сигары, промокшие молодые люди вернулись в дом. Луке предложили остаться у себя. По крайне мере, до окончания дождя. Предложение приняли без сопротивления, но с одним условием – хозяин обязан накормить сладким чаем и хлебом с джемом и маслом. Маленькое пиршество в сопровождении музыкальных пластинок. — Невозможно рисовать, пока над головой жужжат мухи. — Подмечает Джек, вглядываясь в седую тень прикрытого тканью холста. Протянутая рука без перчатки смещает внимание на себя. — Дорогой Джек, не желаете ли совершить со мной танцевальный обход своего дома? — Ученый улыбается, оскалив странный по форме выпирающий клык. Аристократ встает, обхватив ладонью в кожаной перчатке протянутую. Мягкий скрежет. Пальцы пропускают сквозь друг друга. Шаг назад. В сторону. Поворот. Они оба – наученные жизнью интеллигенты. Знающие о требованиях высшего света. Слышат, как за спинами волной идет шепот. Все внимание приковано к ним. К их идеально выточенному танцу. Движение ног, бедер, взгляд, направленные на лица друг друга, но вот одна беда – крученые, как баранья шесть, волосы скрывали проблески, оставляя Луке лишь возможность представлять, мечтать о взгляде своего друга. Как они успели так быстро сблизиться?

«Дорогой Джек, мы с вами где-то уже встречались?» «Боюсь, что нет. Я бы запомнил ваше лицо. Так трудно пропустить мимо себя такую занятную фигуру» «Вы хотели сказать: странную» «Кто знает? В этом месте все странное»

      На самом деле, Лука дал свой ответ еще в первый день, когда Джек пригласил его для вечернего портрета. «Я рисую всех, кто ко мне приходит» - так он объяснял свою мотивацию, садясь за мольберт, графитным карандашом вычерчивая линии лица, горизонт комнаты, вечно бегающий из стороны в сторону взгляд. Смиренно сидя в тишине несколько часов, перекидываясь фразочками. Лука дергался специально, не позволяя сохранить в голове одну единственную позу. На третьем часу – разлегся и вовсе на прикрытом грубой тканью диване. В рот взяли яблоко, откусив. Тогда Джек просто встал с места, бросив карандаш. Обиженно приподнята нижняя губка. Казалось, он вот-вот заплачет. «Как вы могли испортить мой рисунок!», бросили обиженно, оставляя на столе альбом и уходя к окну. Лука ощутил, что повел себя грубо, спешно вставая, хватая альбом и подходя следом. В попытке извиниться, глядя в спину хозяина дома, взгляд медленно перевели на белый листок, испещренный серыми фруктами да вазой. И никакого человека! Джек глухо засмеялся, стараясь выдать себя все за такого же обиженного, но актерскому искусству никто и никогда того не учил. Толкнув в плечо художника, уже ученый сам обиженно поджал брови. Да как вы могли! Заставить меня переживать! Все эти слова рвались изо рта с драматически-наигранным надрывом. В тот самый момент Джек склонился, не позволив воздуху выйти наружу собственными губами. Поцелуй от переизбытка чувств или юношеское распутство? Джека всегда считали хорошим мальчиком. Он не мог поступить подобным образом.       Последний день перед конференцией. Ночь, проведенная в спальне лондонского художника. Поверх рубашки завязывают платок на шее слабым узлом. Несколько выпитых бутылок шампанского и вина. Кажется, из бара успели достать американский виски, но совсем не факт. Лука не знал сколько сейчас времени, но выглядывая в окно, понимал – давно за обедом. Джека не было. По его словам накануне, в мастерскую того позвал учитель, чтобы сообщить какие-то новости. Ученому приходилось дожидаться, прогуливаясь по просторным темнеющим комнатам. В некоторых расположились изрисованные холсты; Джек не любил хранить собственные работы не в своем доме. На кофейном столике – газета. Вновь пресса сообщается об убийстве женщины. С надрезом живота. Кто-то забрал несколько органов. Вторая за долгое время отсутствия жертва «Потрошителя». На недели, как раз по приезду в Лондон, Лука слышал о маньяке, что любит разгуливать в туманные вечера, выискивая распутных женщин, заставляя тех посмертно раскаяться. Хорошо же родиться мужчиной!       Газету отложили. Кровавые подробности мутили разум. Кипели мозги, вместе с ними и кровь. Суженные зрачки смертельной хваткой держали взор на пожелтевшую ткань, продолжительное время (в течение всего пребывания Луки здесь) занимающая место в гостиной. Ножки мольберта, холст, покрытый слоем краски. Отвлечься. Нужно отвлечься. Почему Джек никогда не показывал этой своей работы? Прикасался ли он к ней вообще? Руки тянутся, сминая ткань. Совесть тихо мучала сердце, но больше в нем было все же научного интереса. Может быть, это подарок или хотя бы будущий шедевр. Что плохого, если можно взглянуть хоть разочек?       Потянули за ткань немного. И та, под действием шелковистой тяжести, сошла полностью, падая на пол пред мольбертом. Лука отшатнулся назад, спотыкаясь о складки ковра. Затылок упирается во что-то твердое. — Мне так жаль, что ты увидел это, Лукас.       Джек улыбается, сверху вниз глядя на упавшего в ужасе юношу. Серые глаза молили об ответе, но вместо него пред ними растелился дурманящий туман.       Синие краски, поверх немного бардового, алого, примесь телесного. Зеленые тени, побольше пурпурного и глубокого фиолетового. Фигура, изуродованная алым. Массивные здания и не менее холодная каменная земля. В глазах женщины – ужас. Разорвана грудь и потоки крови по щелям камня стекают вниз по мостовой. Зеленая тень убийцы нависает над новой жертвой. Это ли не первое спустя несколько лет убийство? В углу, уже почти въевшись в картину, потускнев, исписано кровью несколько слов

Джек Потрошитель

— Дорогой Джек! Дорогой Джек! Хотите узнать, как у меня дела?? — ума лишенный хватается за решетку, единственная возможность общаться с внешним миром. Безумная улыбка. Глаз периодически закрывается, заставляя дергаться следом и голову. Бывший ученый проводит своими криками любого врача, коим не посчастливилось держать свой путь через этот сектор. Мозг испепелен. Осталось немного угольков и воспоминаний. Его лицо. Его руки. Всегда холодные, ведь находятся под слоем перчаток. Табачный дым. Приятный свежий аромат волос на подушке.       Лука зависает у двери, опуская голову. Тяжело дышит. Он потерял нить, что связывала «его пять минут назад» и «его сейчас». Что он делал? Что должен делать? Кого-то звал на срыве голоса. Кашель с кровью. — Вам не стоит так надрываться, мой дорогой Бальзак.       Спокойный голос врача. Лука дергается. Свет солнца из окна создает тень на лице пришедшего человека. Оба молчат. Пациент едва ли не давится от кашля и волнения, почему-то его переполняющим. Дерганный, обеспокоенный. Человека игнорируют и уходят вглубь обитой мягким пухом комнаты. Людская тень перестает затмевать окошко. На очередной стук обуви вновь прислоняются к двери с тем же энтузиазмом и радостью крича неизвестному вошедшему. — Дорогой Джек! Мою идею приняли! Совсем скоро весь мир прознает про … !       Тишина в голове выливалась в такое же молчание наяву. Вновь потерял мысль. Кто такой Джек? Зачем его звать и почему он вообще начал это говорить? Ложатся на мягкий пол, сжимаются, впуская поломанные пальцы в растрепанные кудри. Катаются из стороны в сторону, пытаясь вспомнить хоть одну вещь, стоящую внимания. Угольки в голове тухнут и разгораются вновь. Но как скоро на их месте останется лишь серый пепел? В одиночестве, сидя на том же кресле, аристократ допивает гранатовый сок. Карандаш ведет по бумаге, вырисовывая черты отчаянного безумия. Дорогой Джек будет вечно тебя помнить, о, ученый с дальней страны.       Как жаль что ты сам уже не сможешь ничего вспомнить.