Фейерверк

Осенняя листва, плавно опускаясь на асфальт, покрытый лужами и грязью, возвещала всех москвичей о начале осени. И хотя погода все еще находилась на отметке жителей столицы в пределах «терпимо», в душу уже начало проникать сентябрьское похолодание. В эту слякотную, и оттого еще более противную пору, даже любимый человек и его теплые объятия не смогли спасти заведующую отделением экстренной хирургии от неминуемо портившейся погоды. Это была самая банальная ссора из всех возможных. Возмутилась-возразили-психанула-разругались. Даже повод самый обычный — отсутствие заботы о новом сердце, а также халатное отношение к здоровью своему и нервам окружающих. Павлова просто не понимала, что она делает не так: вроде и рискнула всем, чем могла, и жизнь спасла, и у себя в квартире окончательно поселила — все равно какие-то ссоры и недопонимания. Вот и сейчас, сидя за барной стойкой и усиленно стараясь делать вид, что рабочие документы гораздо интереснее обстановки в доме, Ирина Алексеевна бездумно перебирала листы, шурша ими на всю кухню. «Как можно?! На операции он выходит, кофе он хлещет, по отделению скачет, как заяц пристреленный! Невозможно!» Она отшвырнула пару листков, показавшиеся ей устаревшими. Напряжение потихоньку спадало, уступая место постепенно накатывающей усталости. Тяжелая неделя, две проверки из министерства, выговор от главврача об ухудшении работы отделения — все оставило след на физическом, а в особенности ментальном здоровье заведующей. — Ир, ну хватит дуться! — с дивана послышался голос виновника сегодняшнего спектакля. — Я же в умеренных количествах кофе пью! — хирург начал прощупывать почву настроя Павловой, стараясь угадать ее дальнейшие действия. — Дело отнюдь не в кофе, Кривицкий! — прошипела она, резко поднимая голову от бумаг и заглядывая ему прямо в глаза. — Дело даже не в твоем безответственном отношении к себе, — Ирина слезла с барного стула, подходя к Геннадию все ближе. — Дело в том, что ты ни черта не ценишь мою заботу! Ни чер-та, понимаешь? — она сдула отросшую челку со лба и развернулась в сторону кофемашины. К черту, что поздний вечер на дворе. К черту, что завтра рано вставать на работу! Сейчас ее измученная нервная система имеет право абсолютно на все. Геннадий Ильич, внимательно выслушав этот краткий, но оттого не менее яростный монолог, предпочел сесть обратно на диван, откуда минутой ранее вскочил, боясь, что его возлюбленная в порыве праведного гнева швырнет в него парочку рабочих папок. Желание снова попытаться исправить ситуацию напрочь отсутствовало. Внезапно наступившую гнетущую тишину разрезал звук кофейного аппарата, начавшего готовить, по выражению самой Ирины Алексеевны, напиток богов. Когда аромат проник во все уголки квартиры, а кофемашина издала характерное шипение, заведующая осторожно извлекла чашку с кофе и поставила на стол рядом с цветастой коробкой овсяного печенья. — Портить фигуру на ночь глядя — так портить! — удовлетворено буркнула она себе под нос и с наслаждением откусила печенье. Проверка документов плавно перетекла в полуночное кофепитие, которое, как известно, обратно в работу не перетекает. Наблюдая за Геннадием, как разведчик из-за куста барной стойки, Ирина Алексеевна пила ароматный напиток и про себя все еще возмущалась объектом своей слежки. Правда, уже не так эмоционально. Сам же объект наблюдения признаков жизни особо не подавал, тупо уставившись в экран телевизора, на котором крутился выпуск сегодняшних новостей. — Дорогие москвичи, — с экрана улыбалась очаровательная ведущая в светло-голубом пиджаке с нарядной брошью, — в этот прекрасный вечер еще раз поздравляю вас с праздником! С днём Москвы! — она выдержала подходящую для столь торжественного момента паузу, не переставая обворожительно улыбаться. — В честь этого замечательного праздника канал «Россия-1» начинает трансляцию салюта! Репортаж сменился привычной заставкой, а затем на экране появилась прямая трансляция с берега Москвы-реки. Казалось, даже машины замерли в ожидании зрелища, о котором трещали сегодня по всем каналам. Одновременно с резким повышением звука телевизора и появлением на экране цветных огоньков, за окном раздался грохот, а сквозь стекло начали пробиваться яркие вспышки. Зрелище началось со взлета петард «акробат», славившихся своей стремительной скоростью и ярким салютом. Ирина подошла к окну, откуда в этот раз так удачно виднелся салют, и распахнула настежь, впуская в квартиру свежий воздух. Картина, представшая перед ней, могла поразить воображение даже самого привередливого зрителя. Снопы разноцветных искр, поднимаясь в воздух и разлетаясь в разные стороны, сменялись одни за другими. Красный, желтый, зеленый, синий… то там, то тут мелькали и закручивались в хоровод тысячи огней. Красочные всполохи были буквально повсюду: даже здесь, в квартире на одиннадцатом этаже, расположенной в доме, находящемся в километре от места проведения торжества, чувствовался дух неудержимого праздника. Ирина Алексеевна, столь увлеченная чудесами современных фейерверков, даже не заметила, как сзади к ней осторожно подошел Геннадий и приобнял, аккуратно укладывая руки ей на талию. — Ир… — Что? — ощущая приятное тепло, разливающееся в области сердца, она старалась сдержать строгий тон. — Ну, Ир, — словно ребенок повторил Кривицкий и нагло, но со всей осторожностью, снял заколку-крабик с ее светлых волос, зарываясь в них и портя тем самым причёску окончательно. — Ну что ты делаешь? — хирург, неотрывно следившая за салютом, свершавшим все новые и новые кульбиты, забрала у него заколку и сжала в руках, чувствуя, как новая партия мурашек совершает забег по позвоночнику. — Мирюсь с тобой, — невинным тоном ответил тот, сильнее прижимая Ирину спиной к себе и поднимаясь ладонями выше. Хотя в голосе заведующей все еще слышался холодок, реакция тела выдавала ее с головой. — Кривицкий, — она выдохнула, наконец отрываясь от разноцветных искорок и разворачиваясь к нему лицом, — если ты еще раз… — Выпью кофе, пойду на операции без твоего разрешения, стану скакать по отделению и начну заглядываться на Фаину, ты меня уволишь, — закончил он за нее, утягивая женщину на себя и нежно касаясь ее губ своими. — Не ерничай! — Павлова на секунду отстранилась, делая начальственную мину, сквозь которую уже через секунду пробилась улыбка, а ее обладательница сама прильнула к манящим губам напротив. А за окном, покоряя сердца миллионов москвичей, шумел, бушевал, играл с огоньками среди чудом ставшим безоблачным неба праздничный фейерверк в честь самого лучшего города Земли.