Heart of concrete

Выбор — сложный. Чтобы сделать его, нужно учесть все исходные, просчитать все исходы и сопоставить их, не лишаясь при этом рассудка. Только так, чтобы продолжать идти своей дорогой, а не существовать, плывя по течению. Только так, чтобы оставаться хозяином и творцом своей жизни. Выбирать всегда сложно, − говорят люди. Президент Ким Намджун слушал своих людей, но думал иначе. К пресловутому «выбирать всегда сложно» он добавлял «слабым и неуверенным в себе». Сам себя к таким людям не относил. Президент всегда выбирал легко и искусно, потому что шел к своей цели. Карьера в политике или семья? Карьера, конечно же. Президентское кресло или любовь? Завтра подпись указа, нужно быть в кабинете в семь. Президент жил и выбирал так, как положено главе огромного государства — ровно до тех пор, пока в его жизнь не пришли смеющиеся глаза. Их обладатель был оппозиционером. Ходил на пикеты с «зелеными» и кричал там, что президент видите ли не заботится об экологии. Одевался в секондах, танцевал на улицах и обожал пить чай матча, на который у Намджуна с детства была аллергия. Любил кошек, собак, деревья и ясные дни. Когда улыбался, заменял собой солнце. Словом, был полной противоположностью строгого и целеустремленного президента, который всегда жил по правилам и держал в голове четкий план. Только планам, по закону вселенной, свойственно меняться. Намджун видит его, когда едет на очередной питч. Толпа с плакатами окружает кортеж, скандирует, пытаясь привлечь внимание. Ким скользит по ней незаинтересованным взглядом — экологию он планировал спасать позже — пока на дорогу не вылетел один парень. Его рыжие волосы переливались на солнце, таким же огнём горели большие глаза. Казалось, само солнце подсвечивает их и дарит ему невероятную силу. Высоко поднимая над головой плакат, миниатюрный парень в голубом кардигане храбро пытался прорваться через полицейский кордон, достучаться до президента сквозь слои стали и бездну чёрных стекол. − Леса плачут под топором, пока вы спите, господин президент! — кричал он. − Воздух и жизни нельзя купить! Именно эта последняя фраза заставила Кима вздрогнуть, отвлечься от безразличного созерцания толпы. − Останови, − негромко приказывает он водителю. − Господин Ким, вокруг слишком много людей… − Останови, − повторяет с нажимом, пуская в обычно учтивый голос звенящую сталь. Президентский мерс замирает, толпа шумит громче. Не выходя из машины, Намджун опускает стекло, застывая взглядом на рыжем парне. Он на секунду замирает, удерживаемый полицейскими, но не пугается и держит взгляд — взгляд, который заставлял опускать глаза даже бывалых политиков и генералов. Было в нем что-то такое — горячее, яркое, несгибаемое — что заставляло восхищаться. Намджун в бога не верил, но смотрел на него и начинал верить в ангелов. — Едем дальше, — бросает, опустив стекло и оставляя рыжеволосого ангела в толпе. Немного погодя, когда митингующие остаются позади, добавляет. — Пусть узнают, кто он. Пак Чимин, как гласило досье, всего через час ожидавшее его в кабинете, был студентом хореографического института, но обожал природу. Он танцевал на концертах, деньги с которых шли в помощь белым китам, подписывал петиции против добычи нефти у побережья, однажды даже ездил в Африку — спасать тысячелетние баобабы. У Пак Чимина не было планов, было лишь желание изменить что-то к лучшему. И если остановить в одиночку глобальное потепление ему было не под силу, то глобальное похолодание в сердце одного конкретного президента — вполне. Экологический активист засел в мыслях Намджуна плотно. Не вытравишь. Его звонкий голос, кричащий лозунги, заменял речь чиновников на дебатах, упорство и блеск карих глаз скользили меж строк всех бумаг. Чем больше Намджун узнавал о нем, тем больше им восхищался. В свои восемнадцать этот парень сделал больше, чем многие звезды, но продолжал оставаться в тени, ничего не прося взамен. Между славой и правым делом он выбрал второе. Как президент, Намджун был очень занятым человеком. Он мог официально вызвать Чимина на ковер или просто махнуть рукой, и верные люди доставили бы его куда угодно. Но из уважения к нему Ким отказался применять силу. На пару часов сложив с себя полномочия, президент отправился на концерт. Стоя в толпе, окружившей открытую сцену в небольшом парке, президент Ким Намджун из-под козырька кепки восторженно наблюдал, как Чимин, обвинивший его в равнодушии к вырубке лесов, словно бабочка, порхал в воздухе, отражая в танце всю боль и свою прекрасную душу. В том, что она прекрасна, президент больше не сомневался. Следующим утром Пак Чимин стоял перед ним в гостиной загородной резиденции. — Чем я обязан такой чести, господин президент? — с едва заметной издевкой произнес парень. На нем был все тот же голубой кардиган, как в день их первой встречи, чему Намджун мысленно — и не мысленно — улыбался. — Ты мне нравишься, Пак Чимин, — вот так просто. Зачем усложнять, если Ким его уже выбрал? — Ты достойный гражданин своей страны и просто хороший человек. Осталось только добиться, чтобы этот хороший человек тоже выбрал его. Чимин опускает взгляд, неловко переминаясь с ноги на ногу. — Не знаю, чем заслужил такую похвалу. Я ведь просто борюсь за то, во что верю… То есть, благодарю вас, господин президент… — промямлив, Чимин снова поднимает на него уставший, но не испуганный взгляд. — Я не знаю. Что вообще говорят в таких случаях? А Намджун наслаждался бы его голосом, даже если бы он поливал его грязью. — Все в порядке, Чимин. Я верю тебе, — говорит он, показывая Паку на диван и самостоятельно наливая чай. — Можешь присаживаться. Нам есть, что обсудить. Чимин неловко садится на краешек кресла напротив и принимает чуть дрожащими — Ким успевает почувствовать, мягкими — пальцами чашку. Ему немного страшно быть один на один с президентом — с человеком, которого он упрекал в равнодушии к проблемам и который все равно его похвалил. Но вскоре неловкость проходит. Президент спрашивает про учебу и экологический активизм, внимательно слушает, шутит, заставляя смеяться. Чимин расслабляется и в какой-то момент даже забывает, что перед ним глава целого государства, а не просто очень эрудированный, приятный и, уж чего греха таить, симпатичный мужчина. Когда у обоих пустеет уже четвертая по счету чашка, президент Ким удовлетворенно откидывается в кресле, изучая собеседника из-под полуприкрытых век. — Ты мне нравишься, Чимин-а, — повторяет снова, но уже другим голосом, таким, от которого вдоль позвоночника мурашки бегут. Чимин сглатывает, напрягаясь, но тут же выдыхает. − Завтра будет слушание законопроекта о сокращении вырубки лесов. Я хочу, чтобы ты пришел. До конца не веря в происходящее, Чимин утром следующего дня действительно едет в заксобр. Сидя в маленькой прилегающей комнате, слушает, как спорят между собой мужчины в солидных костюмах, почти машинально ищет взглядом среди них президента Кима. Намджун появляется под конец и, не слушая протестов, везет его в ресторан. — Что думаешь? − спрашивает, цепляя палочками кусок осетрины так, будто они обсуждают чей-то наряд, а не государственные дела. — Мне показалось, что никому из них это не нужно… − тихо говорит Чимин, ковыряясь в салате, который, по ощущениям, стоит, как его почка. − Если закон одобрят в том виде, в каком он обсуждался, ничего не изменится. — Что ты хочешь изменить? Намджун смотрит прямо ему в глаза, пронзая молниями и почти ощутимыми искрами. Чимин на секунду теряется, но, понимая, что это его шанс быть услышанным, отвечает твердо: — Я считаю, что вырубку лесов можно сократить минимум на треть. У нас в стране достаточно альтернативных источников энергии, чтобы не использовать древесину. Ресурсы и средства, которые будут освобождены, можно направить на переработку мусора и производство бумаги из вторичных отходов, − Чимин задумчиво гладит пальцами свою ладонь. − Если лоббисты из лесопромышленников взбунтуются, можно предложить им субсидии из бюджета на открытие новых производств. И законодательно ужесточить штрафы за незаконную вырубку, чтобы это стало совсем не выгодно. Чимин говорит, а Намджун слушает его и смотрит на маленькие аристократичные пальцы. — А ты неплохо для своих лет разбираешься в экономике и политике, − усмехнувшись, хвалит снова. − Я посмотрю, что можно сделать. Через месяц по новостям передают о принятии пакета законов, призванных улучшить экологию страны за счет масштабного сокращения вырубки лесов. Чимин смотрит эти новости в гостиной президента. — Ты рад? − спрашивает Намджун, крутя в пальцах бокал вина. − Думаю, за эту победу твоих собратьев-зеленых стоит выпить. — Конечно, рад, − дотягиваясь вперед, Пак слегка чокается бокалами с Кимом и, залпом допивая остатки, улыбается уголками губ. − Но одними законами вам меня не купить, господин президент. Намджун искренне улыбается, демонстрируя парню совершенно очаровательные ямочки на щеках. — Посмотрим, Чимин-а. Это ведь только начало. Это и правда становится началом. Началом конца. Первые дни врезаются в память кладезем золотых моментов. Намджун инкогнито приходит на его концерты, водит по ресторанам и кино, разрешает кататься на новом — электрическом — мерседесе. Однажды он сам везет Чимина за город, к морю, и устраивает пикник, неуклюже пытаясь разложить тарелки и сделать сэндвичи. — Давай помогу, − тепло улыбается Чимин, наблюдая за тем, как президент страны Ким Намджун в третий раз роняет ветчину и хлеб. — Друзья говорят, у меня сэндвичи всегда получаются вкусные. Намджун благодарит его за то, что не упрекает в неуклюжести, не высмеивает попытки всесильного президента быть просто хорошим другом, а если и подтрунивает слегка, то только по-доброму. Чимин смотрит на него и не верит, что считал этого человека черствым и равнодушным. Сейчас перед ним только искренний и до милого неловкий мужчина, который так любит его улыбку и всегда внимательно слушает, что он говорит. Они начинают встречаться так часто, как только позволяет загруженный график Кима. Загородная резиденция становится для Чимина вторым домом, завтраки с президентом — приятной традицией. Временами Чимин беспокоится, что кто-то о них узнает, но Намджун пресекает его беспокойство на корню. Таблоиды послушно обходят личную жизнь главы государства стороной, весь компромат моментально изымается и уничтожается, а за ничего не подозревающим Чимином тенью следует усиленная охрана. У президента Кима всегда есть план. Он всегда знает, как действовать в любой ситуации, чтобы в итоге извлечь из нее максимум выгоды. Знал, ровно до того момента, пока Чимин не прошептал «я хочу тебя поцеловать» и не коснулся губами его губ. Происходящее перестает казаться реальным, когда Намджун чувствует маленькие пальчики на своей груди и теплое дыхание, обжигающее ключицы под рубашкой. Все планы рушатся, летят к чертям, высвобождая зверя, который с первого взгляда определил в толпе митингующих сладкую добычу, но был закован в стальные цепи жестким «нельзя». Чимин эти цепи своими поцелуями разрывает, каждым прикосновением шепчет «можно». И зверь внутри Намджуна радостно идет на зов. Без одежды Пак кажется таким хрупким и беззащитным, будто не он был готов поднять на ноги весь мир, чтобы президент Ким услышал правду. Во взгляде его бесконечное доверие и теплота лучится такая, что даже самые вековечные ледники растопит. Намджун испивает это лучистое тело до дна. Крохотные пальчики оставляют глубокие царапины на спине, слух ласкают мелодичные, чуть охрипшие стоны. Знал ли он, что все зайдет так далеко? Знал ли, что будет так хорошо? Нет и нет. Это невозможно знать, пока не почувствуешь. У Чимина сердце необъятное, мысли светлые и помыслы чистые. Не будь Намджун президентом, он бы на последние деньги построил ему храм и до скончания веков молился там его светлости. Жесткий, расчетливый и спокойный, он готов был преклониться перед живым воплощением страсти и всеобъемлющей любви. Только у судьбы на него были другие планы. Судьба, в отличие от него самого, всегда помнила, кто он и какое бремя несет в этой жизни. Бремя президента, человека, для которого общественное должно всегда быть выше личного, карьера и долг перед страной − выше любви. Судьба не позволила ему забыть и бездушно поставила перед выбором. Намджун еще не подозревает о нем, мчась на мерсе в сторону их дома. Он воодушевлен, на сиденье рядом лежит огромный букет красных роз − сегодня он попросит Чимина остаться с ним навсегда. Это решение далось ему нелегко, но вместе с ним пришла уверенность: так будет правильно. Намджун хочет отблагодарить человека, который сумел остаться верным себе и растопить его ледяное сердце. В нагрудном кармане вибрирует телефон, и Ким берет трубку, готовясь услышать любимый ворчащий голос, но время вдруг замирает на вдохе. В трубке слышится мычание, приглушенно-отчаянное «Намджун» и звук удара. — У вас десять минут, господин президент. Выбор за вами. Намджун чувствует, как внутри вместе со страхом разрастается липкая, оглушающая пустота. Она заполняет собой легкие, вытесняя кислород и одним ударом выбивая предохранители на всех истощенных нервах. Не помогли планы. Не справилась охрана. Ему поставили ультиматум: Чимин или запертые в заминированном здании десять тысяч человек. Инженеры, врачи, ученые, честные служащие. Невинные люди, у которых есть свои дети и семьи. Если бы на одной чаше весов было ваше сердце, а на другой десять тысяч жизней, что бы вы выбрали? Намджуну приходится силой воли заново научиться дышать, попросить водителя остановить машину и снова взять в руку телефон. Намджуну приходится прилагать нечеловеческие усилия, чтобы не закричать, и убедить себя в том, что он − президент, он не может разбрасываться чужими жизнями, даже если хочется отдать все, включая свою. Перегруженный мозг на секунду отдает контроль сердцу, и оно, уже не стесняясь, срывается на крик: беги! забирай! да гори оно все синим пламенем! И Намджун почти нажимает на кнопку, чтобы сделать выбор, но вдруг понимает: Чимин ему не простит. Ангелы не спасаются за счет чужих жизней, и этот ангел точно не выменяет на них свою. Не давая себе окончательно принять этот факт, Намджун набирает главу службы безопасности, из последних сил держа лицо, режет: «Найдите Чимина. Немедленно. Код красный ». Затем, положив трубку, собирается с мыслями, прислушиваясь к внутреннему ощущению, которое старательно закатывает истекающее кровью сердце в бетон. Когда на экране спустя целую вечность вместо служебного номера снова высвечивается «неизвестный», Ким Намджун уже ничего не чувствует: — Ваш выбор, господин президент? — Отпустите людей. Бетонное сердце почти распахивает грудную клетку. В подвале дома напротив хореографического института звучит выстрел.

***

Террористов, которые выдвинули ультиматум, находят уже через три часа и сразу же отдают под трибунал. Их дальнейшая судьба никого, включая их самих, больше не волнует. По новостям показывают уезжающих саперов, людей, которых полиция выводит из оцепленного здания. Они плачут от счастья, обнимаются с близкими, шепчут слова благодарности всевышнему, и в этот момент Намджун от злости бросает стакан с виски в экран. Цветной прямоугольник мгновенно меркнет, осыпаясь стеком из большой круглой трещины. Бетонное сердце Намджуна точно так же осыпается от глухой ярости и разрушительной боли. Эти люди должны благодарить не всевышнего, а одного ангела, который лежит на диване в соседней комнате с дыркой во лбу. Затягивая галстук, президент борется с искушением задушить себя им и поджимает бескровные губы. Чимина нашли в подвале ближайшего дома — избитого, полураздетого, неживого. Сломанного, но не сломленного. Он боролся до последнего, и именно благодаря ему удалось поймать злоумышленников так быстро: Пак успел подбросить в карман одному из них свой телефон. Тот самый телефон сейчас лежит перед Намджуном, который боится к нему прикоснуться. В журнале звонков последним значится его номер, на который было отправлено последнее голосовое сообщение: Я люблю тебя. И буду любить вечно, даже если смерть все-таки разлучит нас. Жесткий, расчетливый и бескомпромиссный президент Ким Намджун шумно тянет носом воздух, чтобы не разрыдаться. Когда удушливая волна идет на спад, президент берет с полки пачку крепких сигарет и на негнущихся ногах идет на балкон. Кусочек белого покрывала, промелькнувший в арке соседней комнаты, выжигает в бетонном сердце клеймо «не успел». Выйдя на балкон, Намджун немедленно закуривает, втягивая дым так, чтобы достало до скрючившейся души. Он в пентхаусе − в своей новой квартире, которую всего неделю назад купил специально для них. Под ногами по-прежнему шумит город, идут по своим делам люди, которые даже не подозревают, что этот день стоил одному − двум − людям жизни. На балконе спиной к нему стоит премьер-министр и по совместительству лучший друг. Не слушая никого, он приехал сам. Боялся, что глава государства сделает что-то, о чем потом пожалеет. Мин Юнги был спокойным, молчаливым и никогда не лез в душу, поэтому Намджун не возражает. Сейчас ему абсолютно все равно. Они стоят рядом, облокотившись о перила, и курят, вспоминая каждый о своем личном кладбище. Никто из них намеренно не шел по головам, но у каждого получилось побить собственный антирекорд — стать причиной завершения чьей-то жизни. — Ты сделал правильный выбор, − тихо говорит, выпуская в небо дым, премьер-министр Мин. − Я тоже всегда выбирал долг. Даже если это разбивало мне сердце, − хрипит, опуская голову, вспоминая. Ким молчит, силясь разделить общую боль на два. − Это наша судьба, Намджун, − снова говорит, поднимая полный старой боли взгляд. − Мы себе не принадлежим − только обществу и народу. Намджун кивает механически, прикрывая глаза. Он с отвращением чувствует, как внутри все медленно, но верно становится на свои места, возвращается от обиженного «кто виноват?» к привычному «что делать?». Расчетливый и бездушный мозг начинает вновь строить планы, думать о будущем. Намджун смотрит на город внизу, и единственное, что останавливает его от спасительного ощущения невесомости − немигающий взгляд Юнги. Президент вздыхает, отворачиваясь от пропасти и затушивая окурок о перила. Он продолжит управлять государством и строить для людей светлое будущее, но его будущее больше никого не осветит и будет гнить в земле. Чувствуя, что кризис миновал, Мин крепко обнимает его за плечи и, бросив короткое «я позвоню» уходит, оставляя наедине со своими мыслями. Услышав тихий хлопок двери, Намджун отмирает и достает свой телефон. На экране высвечивается фотография улыбающегося рыжеволосого парня, и мужчина нежно гладит ее большим пальцем, поднимая лицо к серому пасмурному небу с кусочком голубизны ровно над его головой. У него горы денег, но что толку, если одну конкретную жизнь они не вернут и закачать воздух в отказывающиеся дышать над бетоном легкие не помогут? — Ты был прав, Чимин-а. Воздух и жизни нельзя купить, − тихо говорит он, глядя вверх с дрогнувшей на губах горькой улыбкой. − Только я понял это слишком поздно.